Несмотря на привычные сюжеты и знакомые типажи, в этом фильме режиссер максимально далеко отходит от себя прежнего, становится глубже, отказываясь от привычных формул и излюбленных стилистических приемчиков ради понимания сути внутренних переживаний.
Топография, хтонический пейзаж — мрачные горы, быстротекущая река с подводным течением, густой лес — выполняют смыслообразующую функцию, играя роль своеобразного контрапункта к квазиприключенческой истории заблудившихся в дебрях людей, формируя ее косвенный подтекст и придавая повествованию метафизическое измерение.
«Доктор Сон» Майка Флэнегана — это пример ребенка в несчастливой семье, где чадо оказывается объектом психологического перетягивания каната между отцом и матерью.
В том, что касается призраков и самого отеля, Флэнеган смог передать дух «плохого места», очень важный для истории о призраках.
Хомерики, удачно ловивший рыбку в мутной воде русского независимого кино, потерял себя в попытках просто заговорить с массовой аудиторией.
страсть Мёрфи к интерьерам роскошных вилл в псевдороманском стиле настолько же избыточна, насколько и заразительна.
Быков решил снять жанровый фильм и не высказался по дороге на злобу дня. И этот опыт режиссеру удался.
Персонаж Петрова — своего рода анти-Багров, одиночка в черном вязаном свитере, который хочет бежать из России, а не вернуться к ней.
Как ноты слагаются в прекрасную мелодию, так пункты феминистского чек-листа складываются у Сьямма в завораживающее визуальное полотно.
Удивительно не то, что «Правда» частично воспроизводит реальные и легендарные ситуации. Удивительно, как они в фильме интерпретируются. Возникает эффект двойной оптики: одна идет от чисто французской традиции, другая — от трансформированной японской.
Наблюдая за многообразием, легко обвинить картину в невнятности, хотя очевидно, что все прочтения рифмуются между собой, а значит, складываются во что-то большее (хотя разгадать этот фильм как газетный сканворд, конечно, не выйдет).
«Сдать рядового Крысу» — такое название не годится для бестенденциозной картины «Блокпост». Но для подзаголовка текста годится вполне. Чтобы отсутствующая у Рогожкина интонация приговора всем нам и нашим «национальным особенностям» прозвучала.
В финале, где снимаются все маски и выключаются софиты, становится ясно, что Содерберг говорит не совсем об экономике, а скорее о политическом подтексте, крушении американских идеалов и прочем упадничестве.
Ностальгия по навсегда утраченному дому и тоска по скорой разлуке с близким человеком, который и был последней связью с беззаботным детством, пронизывает комедийный в общем-то фильм.
Рене Зеллвегер, мастерица перевоплощений, почти полтора года бравшая уроки вокала, чтобы сыграть эту роль, кажется здесь на редкость органичной — как в драматических, подчас высоко наэлектризованных сценах, так и на подмостках, с микрофоном в руке
В фильме «Зеленее травы» игра со временем (бесконечные возвращения, воспоминания, эллипсы) сталкивается с невозможностью определения диагностического вердикта о том, что есть все происходящее — лишь сон или случайно смещенная реальность, в которой трава не может быть зеленее самой себя.
Ерофеев показал индивидуально-трагический срез национального абсурда. Рогожкин в «Особенностях национальной охоты» удачно нашел его массовые, мифологические черты. Ерофеев двигался вверх, Рогожкин пошел вниз и в результате выиграл.
На кой черт уважаемому британскому сценаристу лепить такие ошибки — сие нам неведомо. Зато британские актеры все сплошь красотою лепы, червлены губами и бровьми союзны и несут любую псевдоисторическую чушь изящно и с достоинством — чего ж тебе еще надо, зритель? Озаботиться в таком случае исторической достоверностью — себя не жалеть, проще сразу расслабиться и получить удовольствие.
Как и нью-йоркский дождь, внезапно начинающийся и вдруг заканчивающийся, фильм — это джазовая импровизация, где-то в глубинах которой плещется тема, которую зрителю вольно узнавать или не узнавать — прелесть игры от этого не выиграет и не пострадает.
Многоуважаемый суд, господа присяжные заседатели. Джокеру нет дела до того, обвините вы его или оправдаете. У клоунов и лузеров своя аудитория. И она гораздо больше, чем электорат денежного мешка — того ли, который баллотируется на заранее обеспеченный ему пост, того ли, в чьем шкафу висит комбинезон черного супергероя, — пусть за них обоих полиция и толстосумы.
«Дом 7 по Черри Лейн» — поэма любви к исчезающему на глазах старому Гонконгу, к утекшему безвозвратно времени. Впрочем, сам режиссер, считает, что «поэзия» — слишком высокое для фильма слово. Он «скромно» предпочитает слово «искусство».
В красоте «Акварели», ее подозрительной гармонии выразился своеобразный экстремизм автора. Красота изображения тут средство террора зрителя. Его заставляют буквально ощутить то, что ощущает сам автор, — свою беспомощную малость.
«Джокер» — тотальный бенефис Хоакина Феникса, идеального Пьеро, которому из всего актерского арсенала оставили чаплиновскую физическую комедию (в сцене светского приема суперсильные мира сего, в том числе и Уэйн-старший, смотрят на широком экране «Новые времена»), клоунаду и смех, истерический, вроде бы искренний, а прислушаешься — маниакальный.
Любопытное этнографически, с утонченной режиссурой, это кино выполняет еще и познавательную функцию: как живут люди далеко от Москвы — тот самый «глубинный народ», не имеющий представительства ни в массмедиа, ни на киноэкране.
«Зеровилль» — это покаяние. Франко челом бьет: не умею я, не могу, не получается, не велите казнить, велите слово молвить — зато я кино люблю. Хочется только сказать: если любишь — не мучай, отпусти.
