«Даун Хаус» — манифест новой генерации, демонстративно отказавшейся от всякого качества. «Новые русские» окончательно капитулировали перед реальностью, отказавшись от ее художественного осмысления.
Уже двадцать шесть раз Вуди Аллену говорили, что он повторяется. Может быть, в двадцать седьмой раз попытаться хотя бы предположить, что он, в общем, тоже не глухой?
В России, в которой «надо жить долго», патологически скучно смотреть на бесхарактерное мурло, которое за всю гражданскую войну так и не уяснило понятие «вечность» (любовь и сила духа). Отсюда и главная проблема фильма — он патологически скучен.
безусловный триумф любви и фантазии, которые согласно нехитрой метафоре дель Торо не имеют собственной формы, но заполняют любой сосуд. В данном случае сосуд зрительского доверия. Некоторые истории немыслимы на нашей Земле. Но вода не земля, она милосерднее, мягче, терпимее. И попросту сильнее.
Режиссер последовательно стирает границы между документальными кадрами и игровыми. Между актерами и персонажами. Наконец, режиссер стирает грань между собой и фильмом. Этот фильм и есть Кантемир Балагов. Теснота — его второе имя. И за эти два часа он успел немало о себе рассказать.
Вряд ли поднимется рука бросить в Гаса ван Сэнта камень за то, что в герое Майкла Питта оказалось меньше общего, чем различного, с его реальным прообразом. Хотя готов поручиться: поклонников Курта Кобейна «Последние дни» удовлетворили не до конца. Откровенно говоря, меня тоже.
Путь героев Николса — дорога в прекрасной пустоте: все его фильмы — о тотальном мужском одиночестве в мире, где он, мужчина, главный.
По завету древних Китано ищет «не слова, но дух». Эйфория «Затойчи» есть воплощение духа дзэнской культуры.
Возможность чувственного прикосновения к скорбному опыту блокадников таится в фильме Лозницы.
Как раз сценарий здесь простоват, а глубину и объем происходящему придает гораздо более изобретательная режиссура Себастиана Лелио. И, конечно, харизматичный образ Марины — женщины неземной красоты и волнующей тайны.
Душераздирающие женские истории попадают в газеты для того, чтобы привлечь внимание к мужским. Собственно, об этом и рассказывает фильм «Девица Розмари» доступным любой аудитории языком, к которому не хочется предъявлять никаких претензий.
Занусси пытается настаивать на тотальной одухотворенности современного пространства — в том, средневековом смысле слова. И именно на этом вызове строит фильм: ни герой, ни зритель не знают, в каком фрагменте какого эпизода жизнь «телесная» («неожиданная») перетекает в жизнь «духовную» («каноническую»).
В маргинальности, амбивалентности, анормативности подобных произведений выражается, наверное, вся непроясненность нашей жизни и нашего самочувствия. И в стране, перманентно существующей на грани «дефолта», искусство, создаваемое «на грани фола», выглядит, вероятно, вполне уместно.
Стоит начать наблюдать за тем, как Скорсезе экранизирует молчание — не роман, а понятие, состояние, метафору, философию — и оно откроется во всем многообразии.
«Хилари и Джеки» — просто качественное кино английского режиссера Ананда Такера, специализирующегося в этом жанре. Но работа Эмили Уотсон совсем не ординарна.
Все должно случаться, как в свете «волшебного фонаря», а раз так, то запреты и категорические «нет» в мироощущении клубной молодежи отсутствуют. Поэтому в фильме «Даже не думай!» все ирреально, все неестественно, как в кино. Метареальность (очень любопытное превращение) перестала быть достоянием произведений искусства и мягко вросла в жизнь довольно обширной части населения земного шара. Кино давно стало главным цитатником, священным писанием культуры, удачно заменив Книгу.
«Многоточие» — фильм с отчетливо индивидуальным авторским голосом.
Не прозаическая, но поэтическая речь ведет и заводит Соловьева, который не разворачивает в подробный эпизод знаменитый предсмертный проезд Анны, захлебывающейся в потоке своего больного сознания, — сам фильм с его внутренним устройством словно вылетел из «кокона» этих страниц.
В «Одиссее» — качество, уровень мировых — пусть не кино — телестандартов. Точное понимание адреса, достоинство честного ремесла.
Ответами, как и Чехов, Муратова не услаждает. Но отзываясь чеховским мотивам, она реабилитирует длительность кинообраза, чувственное воздействие ритма, обостряющих и остраняющих ее видение социальных синдромов новейшего времени. Не фильм — мечта. Или о мечте?
Главная приманка «Бункера» — в его выпадении из нормы.
Фильм Паскалевича снят «стедикамом» очень динамично, длинными, в одну панораму, планами, что, по мысли режиссера, максимально приближает зрителя к происходящему. К финалу он очищается от подробностей, воспаряя к притче и пропуская на авансцену идею, мораль.
