«Картины» — хороший повод остановиться и сосчитать потери, ведь все произошло так быстро, что мы не смогли толком ничего понять и проговорить.
Пусть здесь так много мастерства и порой чистого безумия. Пусть автомобильная погоня останется в учебниках киноискусства. Но «Битва за битвой» — это все еще история вундеркинда, который вырос и стал типичным кидалтом.
Главный фильм года, таким образом, настолько же инспирирован гуманизмом высшей пробы, насколько неполиткорректен (единовременно ведя битву и с леволиберальной риторикой, и с обобщенным трампизмом).
Вообще, Андерсон исследует исторические эпохи Штатов в очень разных жанрах: будь то триповый нуар во «Врожденном пороке» или натуралистский вестерн «Нефть». Нынешнюю страницу в истории США он решает в жанре боевика. Только вот герои, зараженные тарантиновским драйвом и скорсезевской безапелляционной жесткостью, чуть ли не впервые получаются не столько историчными, вписанными в контекст, сколько эпичными.
Путаное, шумное и какое-то глупо максималистское кино, в котором все наслоилось: десятилетия, герои, штаты, лозунги. В итоге никто не живой — и ни про кого неинтересно.
Политический авторский блокбастер, в котором, как оказалось, не так уж и много места для политики. Вакцина от эддингтоновского невроза, хоть и не факт, что рабочая.
В чем не откажешь — всех удивил: жанром ли, или халатом с политическими заплатами-лозунгами, готовностью ли пролететь на девяностнической Nissan Sentra по ландшафту современности, или схематизмом, нравов и ситуаций, которые не подкреплены благородным ретро — временной дистанцией, которая формулирует и упрощает все.
26-летний экранный Лермонтов, самоубийственно доверяющий провидению, конгениален своему создателю, уже несколько десятков лет мечущемуся между сермяжной правдой быта и глубиной собственной ранимости. Из стендап-комика Озолина Бакурадзе достает и то, и то.
Из-за этих постоянно расходящихся швов «Бессмертные» выглядят скорее импрессионистским этюдом, чем законченной историей. Но сила впечатления, которое он за собой оставляет, такова, что драматургические нестыковки можно легко простить.
Так авторы представили «энциклопедию русской жизни» в виде «энциклопедии перестроечно-постсоветского тела» и сделали это посредством самого простого, но почему-то недостижимого и непостижимого для нашего кино образа — демонстрацией элементарнейших фактов повседневности.
«1001 кадр» — еще одно свидетельство тому, что нет никаких «сатрапских восточных режимов», никакой «восточной женщины», ждущей спасения, как нет и «бремени белого человека» — или, в данном случае, бремени белого зрителя.
«Прости, детка» — фильм не о сексуализированном насилии, произошедшем с девушкой, а о девушке, пострадавшей от сексуализированного насилия; не о самой травме, а о жизни с ней.
Методично и спокойно Кроненберг укутывает каждого в свой саван, сотканный из личной боли и рефлексии. Мы же, как ни странно, не желаем сопротивляться.
Практически каждый герой фильма рано или поздно обнаруживает себя в некой зоне отчуждения. Секреты в ней остаются секретами, потому что человеку просто не с кем ими поделиться.
Так, если «28 дней» и «28 недель» были аутентичными зарисовками о выживании в условиях тотальной эпидемии, в новой части последствия вирусного апокалипсиса становятся подходящим фоном для философских рассуждений о жизни и смерти.
Это кино от фанатов и для фанатов.
Это кино уважает Кассаветиса, но благоразумно не заступает на территорию натянутых нервов и семейных трагедий.
Астер умело управляется с многоуровневым содержимым своей саркастической саги, едко высмеивая уверенность каждого из героев в своей собственной высосанной из пальца правде.
Джало снимает квазикостюмный док, за отстраненностью взгляда камеры — напряжение, поиск своей образности, орфографии. Словно сам автор смотрит на все происходящее 250 лет назад из сегодня в щель времени.
Сегодня «Переходный возраст» звучит особенно пронзительно, ведь смыслообразующим понятием сериала, его условным хештегом, становится не «инцел», «насилие» или «контроль», а «понимание».
Фильм Тима Милантса мог бы даже стать образцовой рождественской сказкой, где чудо способно рассеять окружающий мрак, — и авторы не лишают зрителей волшебной возможности, оставляя финал открытым.
«Шоугерл» болезненно честно говорит о двойных стандартах индустрии, где женщины вынуждены балансировать между карьерой, материнством и жесткими рамками красоты.
Молодой режиссер критикует и звезд, и медиа, устраивая публичную казнь. Однако вместо программного заявления получается мешанина о культах, вседозволенности звезд, строгой иерархии в журналистских кругах и слепоте поп-культуры.
Хоть к выбранному жанру Катте и Форцани по традиции подошли с любовью, к типичным его тропам они относятся с нескрываемой иронией. То, во что они превратили шпионский триллер, — это крамольное и остроумное его переосмысление.
«Чтобы выжить, человеку необходимы объятия другого человека», — заключает Ранкин. Реальность «Универсального языка» — это реальность радикального гуманизма.
