У Андерсена Снежная королева родилась из чувства неразделенной, отсутствующей по ту сторону любви, Хадзихалилович сделала эту любовь манипулятивной и развела на несколько регистров сразу.
В кино Айзенберга нет претензии на масштаб, всеобъемлемость и фундаментальные вопросы, скорее режиссер отталкивается от соприкосновения политического и исторического с личным: ему важно, как непохожие современные герои могут справиться с болью предков и как она соотносится с их болью.
За провоцирование желания крикнуть Дилану что-нибудь обидное — фильму хочется простить многое. Ведь кто знает, ждет ли нас впереди другой байопик с протагонистом в амплуа совершенно невыносимого выскочки.
Несмотря на достоинства и немаловажную просветительскую функцию, «Самый ценный груз» — это скорее фильм, провоцирующий дискуссию, нежели очевидно удавшийся эксперимент оскаровского лауреата.
Сто лет назад пионер русского кино Протазанов едва ли не впервые представил это будущее: бесконечность экранов-зеркал, прямое сообщение между мирами. Здесь технология становится средством реализации грезы. Безжизненный космос одухотворяется мечтой.
Увлекшись конструированием привлекательного фасада тьмы, Эггерс забывает о ее внутреннем содержании. Досконально продуманный, подчеркнуто эстетский аудиовизуальный ряд не несет в себе какой-либо тайны. А поэтому напрочь лишает нас подлинного страха.
Арнольд дает передышку в борьбе за существование — просвет бытия. В «Птице» этот просвет значительно расширился, приняв неожиданный фантастический оборот. Фантастика — новость для Арнольд, но именно с ней — на фоне своих излюбленных мотивов — в этом фильме режиссер справляется лучше всего.
Лучше всего «Арман» фиксирует именно чувство тревоги — то нарастающее, то сходящее на нет в момент катарсиса.
«Англичанин» стал по-настоящему оригинальным примером переосмысления опыта прошлого.
Безусловно, сериал снят в американской гангстерской традиции, хотя и с торжественной неторопливостью — на грани созерцательности, которую часто ценят в азиатском кино.
При небольшом количестве действующих персонажей, ограниченности локаций и изобретательности диалогов «Еретик» вполне может остаться в памяти атмосферным триллером с элементами жуткого, — а может, даже мрачным мамблкором с запоминающимся бенефисом Хью Гранта.
Это изобретательно снятый роман взросления, который смотрится на одном дыхании, даже если вас не особо интересует личность Трампа и актуальные этические и политические споры. В сущности, это сказ про джедая, который выбирает «темную сторону силы».
Все, что можно сказать о симфонии «Смерть», можно сказать и о фильме «Жизнь». Тонкая грань между китчем для масс и китчем для умников. Никакой надежды. Обезьяны, как вы и я.
«Снег в моем дворе» — кино о мужской хрупкости.
Ким не просто сопоставляет сферы психического и паранормального, а смешивает их, нарушая автономию каждой.
Фин Трох укутывает свой фильм в такой непоколебимый гуманизм, что даже в, быть может, излишне нравоучительном финале видишь не фаталисткий приговор, но возможность прощения.
«Мой Марчелло» среди прочего — легкий и целебный сеанс психотерапии.
Что появилось раньше: желание ублажить мужской взгляд — или его диктат, деформирующий женщин? Фаржа отвечает недвусмысленно — иронично вооружившись не только чудо-препаратом, но и всем арсеналом маскулинных объективирующих паттернов.
Разгуливающий по безлюдным улицам тигр или взгромоздившийся на руины павлин — это сцена из эксцентрической комедии или из человеческой трагедии? У Гуань Ху они идут рука об руку — или лапку, если хотите.
Прелесть картины Бэйкера в нежелании шокировать и потрясать зрителей трагедиями, а в точном изображении течения времени.
Чем ближе финал, тем сильнее «Жокей» походит на стилистическое упражнение. Хотя для магического реализма это и не порок.
Сновидческую природу It follows трудно не заметить, и все же хочется подчеркнуть, что она рождена кошмаром, структурирована и отчасти сконструирована его кинематографическим эквивалентом, а также предлагает зрителям персональный опыт тревоги и ее интерпретации.
Но главная заслуга «Ровесника» — в том, что и одержимость российского кино священными 90-ми он разоблачает как коллективный «дипфейк». Аномальную ностальгию наконец-то показывают тем, чем она является — бесплодным упоением травмой, ловушкой самооправдания и бесперебойным источником жалости к себе.
Назвать историю Агнес универсальной и растянуть ее до сегодняшнего дня, конечно же, нельзя. Однако ужасы XVIII века, несмотря на условности жанра и эпохи, пугающе легко проецируются на сегодня.
За всеми иррациональными страхами, столкновениями с призраками и духами, проблемами новейших технологий скрывается констатация семейного кризиса. Экранная мистика является метафорической оболочкой, скрывающей раскол между мужчиной и женщиной, не желающими слышать друг друга.
