Главный фильм года, таким образом, настолько же инспирирован гуманизмом высшей пробы, насколько неполиткорректен (единовременно ведя битву и с леволиберальной риторикой, и с обобщенным трампизмом).
26-летний экранный Лермонтов, самоубийственно доверяющий провидению, конгениален своему создателю, уже несколько десятков лет мечущемуся между сермяжной правдой быта и глубиной собственной ранимости. Из стендап-комика Озолина Бакурадзе достает и то, и то.
Xoтeлocь бы дoждaтьcя нoвыx фильмoв peжиccёpa, нo пpямo ceйчac «Caвaн» выглядит, мыcлитcя, звучит лeбeдинoй пecнeй peжиccepa. Koнcтaтиpующeй — ecли c xиpeниeм этиx «мяcныx мaшин» мы тoчнo cпpaвимcя, тo мутaции coзнaния, paccудкa и пaмяти нeпoпpaвимы.
Это кино уважает Кассаветиса, но благоразумно не заступает на территорию натянутых нервов и семейных трагедий.
Благо, Гарленд все еще показывает кино не боевым дронам, а нам, видящим за копотью и скорбью лица прошедших через ад.
Только итоговая интонация, что Киреевой, что научного консультанта, ободряет, а на титрах повисает хулиганское «Улыбнись!». Как расписка в нежелании стращать зрителя, как исполнение завещания Чаплина и Эрмлера — искать надежду посреди «обломков империи», вопреки modern times.
