В нынешнем виде «Ритуал» сам, как одержимый, говорит исключительно чужими, а главное — наскучившими словами и образами.
Би Гань создаёт идеальный памятник образам, показывает, как они отформатировали наше сознание, сны и фантазии, и в конце концов освобождает и их, и нас.
«Великая Элеанор» не претендует на звание шедевра, но это очевидно сильный дебют и очень чуткое кино про людей и для людей, способное пробуждать в них самые искренние и прекрасные чувства (сдержать слезу в некоторых сценах будет сложно).
Мальдорор — трудное для запоминания слово, но, похоже, синефилам придётся его выучить. Поднаторевший по части воображаемых ужасов бельгиец Фабрис Дю Вельц взялся за жанр триллера, вооружившись реальной национальной травмой, и создал лучший, даже революционный триллер последних лет.
Но, несмотря на самоотверженную и наэлектризованную игру Сайфред, все накрученные вокруг постановки сюжеты в итоге оказываются не более чем украшением — изящными виньетками на полях оперной постановки.
Смерть в «Обезьяне» абсурдна, нелепа, несправедлива и бессмысленна. Как и в жизни, без всякой лишней морали. Несмотря на свой солидный возраст, Оз Перкинс разбирается со смертью с каким-то юношеским нигилизмом и заявляет: сначала страшно, потом больно, потом привыкнешь.
Бакурадзе снимает с подобной лёгкостью впервые, почти не обнаруживая своего присутствия. Снимает о том неизбежном периоде (можно назвать его кризисом), когда жизнь становится то ли пуста, то ли чиста и прозрачна.
Возможно, вооружившись солидным арсеналом кинематографических средств, прекрасной литературной основой и личным опытом, Мариэль Хеллер могла бы создать историю-откровение о том, что продолжение рода человеческого — это триллер и боди-хоррор, но почему-то она решила ограничиться семейной драмой в собачьей шкуре.
Шоу не приносит ничего нового, но цепляет, потому что мы в большинстве своём всё так же бедны, как и три года назад, и по-прежнему осваиваем правила детских корейских игр быстрее и охотнее, чем новую профессию или законы рынка.
Курзель отводит публике роль свидетеля, а не участника тех исторических событий, не превращает хронику одной несложившейся революции в аттракцион.
Вашингтон стоит в «Гладиаторе», как нерушимая стена, по которой зрителю и удаётся распознать изменения, происходящие в Луции. В совместных с Мескалом сценах он выглядит по меньшей мере Понтием Пилатом, но никак не ушлым злодеем.
Для Борисова это действительно важная и поворотная роль, которая переворачивает его сложившийся образ «бандита только на первый взгляд».
В мире, где на большом экране обосновались аттракционы сильных (и часто недолговечных) эмоций и глубоких интеллектуальных переживаний, «Субстанции» удаётся усидеть на двух стульях.
Разгуливающий по безлюдным улицам тигр или взгромоздившийся на руины павлин — это сцена из эксцентрической комедии или из человеческой трагедии? У Гуань Ху они идут рука об руку — или лапку, если хотите.
По Шуману и Старку выходит, что живём мы в жутковатом триллере с прибаутками и копать до высшей справедливости можно на сотни поколений вглубь истории, а дорыть только до саблезубого тигра.
Что же, в разгар этого не в меру жаркого лета хочется даже хватить лишку и наградить «Я же говорила» лестной аналогией. Работа Эльканн напоминает «Магнолию» Пола Томаса Андерсона — те же разворачивающиеся параллельно маленькие трагедии в сумрачном лесу, хоровая сказка из одержимостей.
Наглядность и простота, с которыми сложные чувства обращаются в мультяшные шаржи-пародии, возвращают желанное чувство контроля, помогают принять свою тревогу как неотъемлемую часть личности и перестать наконец насчёт неё тревожиться.
Со страшной в своём антигуманистическом посыле историей самый массовый жанр наконец вырастает из рамок детской забавы, которой он, пусть и с фигой в кармане, притворялся слишком долго. И это уже совсем другая, безразличная, но фантастически актуальная эра.
После просмотра «Зоны интересов» возникает противоречивое чувство: с одной стороны, тему Холокоста можно закрывать, лучше уже никто не скажет, с другой, фильм Глейзера впервые убедительно доказывает, что разговоров, фильмов и книг о Холокосте не может быть слишком много, их всегда недостаточно.
Режиссёру хватило вкуса не смаковать жуткие подробности, а сосредоточиться на том, какое общество выкристаллизовалось в снегах: о чём спорили, на что надеялись и в чём черпали силы люди, выжившие там, где никакая жизнь не возможна.
Ещё один отличный пример того, как лихо корейское массовое кино упаковывает текущую повестку в жанр.
Дюпьё в этот раз подходит к выстроенной сюрреалистической коллизии с неожиданно гуманистическим посылом.
На новом витке оркестру будто бы сразу была дана команда играть кульминацию: 8 новоявленных супергероев, пространство для флешбэков в 7 тысяч лет и свежеиспечённая теория сотворения мира. Создать из этого целую вселенную за два с половиной часа не под силу даже такому Целестиалу, как Чжао.
Пространство тотальной несвободы, в которое помещает зрителя режиссёрка, ближе к финалу сильнее начинает ощущаться почти на физическом уровне.
Чем дальше развивается Лешкин роман с монитором, тем более нереальной становится его избранница, пока окончательно не пропадет в привате. Этот ход, стоит признать, не лишен дидактичности, но к финалу с Лешкой хочется солидаризироваться.
