The Boroughs увлекательно препарирует американскую мечту и ненавязчиво критикует эйджизм киноиндустрии.
На фоне действующих международных конфликтов — да и напряжения внутри государств — эта прекраснодушная фантазия может стать прививкой надежды для тех, кто уже ничего не ждет и ни на что не надеется.
Теперь — если вынести за скобки ватиканский «спин-офф» про «Молодого Папу» — «трилогию власти» цементирует история Мариано Де Сантиса.
Конструкция «Полутона» оказалась достаточно полой, чтобы в доме личных переживаний хватило места еще и Абизу, но Иану Туасону недостает ходов и приемов, чтобы не бить преимущественно в одну точку.
Когда общественные и государственные институты так себя компрометируют, неудивительно, что человечество выбирает давний лозунг Алексея Балабанова: «Найти своих и успокоиться». Иронично, что теперь эту мысль несет 200-миллионнный блокбастер (а мы так, как говорится, живем).
Провокативная конструкция Яна Комасы очевидным образом строится на столкновении двух крайностей, которые можно описать цитатами из отечественных песен: «Нафиг никому не нужен — и поэтому свободен» vs «Помни, что нет тюрьмы страшнее, чем в голове». Где в этих координатах заканчивается разрушительная независимость и начинается добровольное социальное заточение — вопрос открытый.
«Невеста!», может, и хотела бы нести знамя спасительной, эмансипаторной монструозности, но то ли конкретно её, то ли конкретно сейчас аудитория, кажется, не готова слушать. Даже 20-миллионные пересъемки не спасли: как и век назад, чудовище убила красота.
Возможно, «Прыгуны» как раз и посвящены невыученным урокам, но цепочка ошибок Мэйбл настолько искусственно сконструирована, что горевание по покойной бабушке не объясняет мини-экологическую катастрофу.
Через 80 лет после трактата Камю те, кто видят мир испепеляюще черно-белым, но не готовы ничего с этим делать, ассоциируются не столько с философами, сколько с выгоревшими обывателями, выдающими отчаяние за искренность или (пост)иронию.
Несмотря на сходство с «Ёлками» — деление на главы, лого Bazelevs, навязчивый продактплейсмент, — фильм может по-настоящему тронуть зрителей, а то и стать народным хитом.
Премьера HBO напоминает, что даже в (новом) Средневековье, обладая нулем привилегий, можно сохранить достоинство.
В «Молчаливом друге» Ильдико Эньеди, кажется, срастаются два её самых известных фильма: награжденный в Каннах «Мой XX век» и победивший на Берлинале «О теле и душе».
Дебют Чейни — очень интимное кино, переполненное любимыми звуками и девайсами, шрамами и находками. Во многом неидеальное и неровное, но со своим звучанием и стилем, что заслуживает внимания — и быть услышанным.
Конструкция Бойла и Гарленда мгновенно рассыпается, когда нужно не просто запульнуть в кадр образы и темы, но как-то их развить и объяснить. Козырь «расскажут потом», относительно справедливый для «28 лет спустя», в итоге бьет по «Храму костей», где новых идей, визуальных и концептуальных, оказалось на абзац в фан-сообществе.
Сказка о девочке, переживающей развод мамы и папы, отличается не только душещипательным сюжетом, но и прорывным визуалом (такого 3D вы еще не видели).
В пользу чувств Дафферы и сделали выбор, скомкав повествование, мифологию и даже финальный бой для механического закрытия гештальтов.
Неудивительно, что разнобой взрослого контента, славянской эстетики и кибернетических девайсов распадается на кат-сцены, еле-еле связанные детективной линией.
Увы, сейчас трюк Кинга режиссеру явно не по зубам: с другой фамилией на плакате «Бегущий человек» вызвал бы меньше претензий, но так же быстро затерялся в потоке новинок.
Предмет обретает «Сентиментальную ценность» не сам по себе, а исключительно для того, кто смотрит. И как бы каннский лауреат ни пытался выдержать отстраненную, но поддерживающе воздушную интонацию, его симпатию к 70-летнему патриарху трудно не заметить.
Недоверие к миру и сплочение вокруг харизматичного лидера — тупиковая стратегия, которая множит душевные раны, а не исцеляет их.
За десять лет франшиза растеряла остроумие и связь с реальностью.
При всех технических достоинствах фильма — энергичного и напряженного, — Перкинс и Лепард невольно уподобляются антагонистам, которые сдерживают потустороннюю силу ради личных интересов.
Хорошо, если юные и не очень зрители осознают непреходящую ценность себя и окружающих, а не увидят в мультфильме деление на тех, кто летает — или же портит воздух. Самой работе Константина Бронзита этой бережности к трещинам и слабостям, кажется, не достает.
Восемь новелл, которые вошли в сборник, Тацуки Фудзимото сочинил до признания, с 17 до 26 лет (отсюда название), а адаптацией занимались шесть разных студий студии и семь режиссеров.
«Последний рубеж» — очередной пазл на тему «Слай/Стэтэм против всех», но он становится интересен как некогда бывает притягателен эпохальный момент смены поколений: сценарист и продюсер Сталлоне будто бы благословляет этим фильмом бритоголового британца занять трон из оружия и боеприпасов.
