Опять же — идеальный продукт для дебюта: не многозначительный артхаусный экзерсис, где любой промах можно списать на авторскую индивидуальность, а чистое исполнение жанра, самое трудное в искусстве, но и самое плодотворное для будущего режиссера.
Такой именитый режиссер не может свести всю историю к экзерсису на заданную и хорошо обкатанную тему. Впрочем, тема — ерунда, главное — пафосное авторское послание, а в нем — ясно читаемый призыв к единению нации на основе патриотизма. И послание это написано четким и лаконичным языком, без всяких затей и эвфемизмов. Джеймс Вандербилт четко расставил в своем сценарии все акценты.
В последней картине Дрейер ничуть не изменяет себе. Напротив, он словно бы окончательно переступает границу, оставив публику наедине с ее замешательством.
Наперекор видимой логике, в гигантских монстрах, наделенных своей индивидуальностью, максимально приближенных к нам кинокамерой, мы начинаем видеть братьев наших; может быть, даже самих себя.
Так или иначе, трудно не догадаться, что назначая на роль «Пятницы» Одинокого рейнджера такую звезду, как Депп, создатели фильма в свою очередь имели в виду отдать честь индейцам, историческим хозяевам земли американской.
Оппенгеймер завершает историю, начавшуюся полстолетия назад, тугой диалектической петлей: кинематографическое, проникшее в политику, на наших глазах вновь становится кинематографическим. Билетные гангстеры, восторженные киноманы, уничтожали реальных людей методами, заимствованными у гангстеров экранных; теперь они сами, заключенные в рамке кадра, отыгрывают друг на друге давнюю страсть к убийствам.
В финале остроумная театральная пьеса начинает источать флюиды кинематографического саспенса. Читка «Венеры в мехах» выходит за рамки безобидной игры, и ситуация достигает того зловещего предела, когда болезненный и томный слог Захер-Мазоха перестает быть просто текстом, а Ванда — Сенье от слов переходит к делу. Именно в этот момент торжествует гений Поланского, с упоением раскрывающий перед нами инфернальную сторону жизни.
В новой картине Озон демонстрирует свой вуайеристский стиль, всегда балансирующий на грани меланхолии и пошлости, но никогда не скатывающийся в последнюю.
Подобные семейные роуд-саги критики определяют слоганом «Позвоните родителям». И можно было бы об этом фильме напрочь забыть, но есть в безыскусной картине Пэйна какое-то живое очарование. Во всяком случае, в просто и внятно сложенной истории напрочь отсутствуют фальшь и натужность.
У вас нет шансов понять даже половину всех семантических отсылок и цитат — а если когда-нибудь по этому фильму напишут путеводитель и вы будете справляться с комментариями по ходу просмотра, это начисто убьет удовольствие. Замкнутый круг; замкнутый автором намеренно.
«За канделябрами» подтверждает характеристику Содерберга как образцово-бесстильного режиссера, готового адаптировать любой стилевой канон. В данном случае он берет за основу безвкусие 1970-х — самого эклектичного десятилетия ХХ века. Изжитый романтизм и драматизм 1960-х накладывается на панораму гедонистического общества, противоречивые завоевания сексуальной революции встраиваются в идеологию нового консерватизма — и это, как ни странно, напоминает наше время, которое потомкам тоже, вполне вероятно, покажется уродливым и карикатурным.
«Внутри Льюина Дэвиса» недаром подхватывает тему раннего шедевра Коэнов — тоже ретропритчи и тоже с именем персонажа в названии — «Бартона Финка». Та картина взяла в Канне первое место. Эта, более зрелая, но и более тихая, камерная, нежная, получила второе, и вновь заслуженно. Вероятно, это не только один из лучших, но и один из самых необычных коэновских фильмов.
Хлипкая наполненность событиями и отсутствие насыщенного смыслами текста не позволяет актерам в полную силу развернуться…
Не претендуя на всестороннее раскрытие маликовского послания, попробуем убедиться в том, что на поверхности «Чуда» ясности и осмысленного следования определенным внутренним правилам гораздо больше, нежели безответственной импровизации или волюнтаризма зазнавшегося демиурга.
В этом нежном киноэссе привлекают не столько философические или поэтические ответы беспамятного дяди на вопросы приятного во всех отношениях родственника про старость и память, сколько лицо Эдвина, снятое в крупных и разнообразных планах, его подвижные, энергичные, памятливые руки и — бесстрашие человека, дарованное ему жизнью в настоящем времени.
Снимая документальные, игровые и пограничные фильмы, Чжанкэ сделал, наконец, постдокументальные кино, в котором достоверная экранная и жанровая реальности обмениваются своими функциям.
У каждого поколения есть свой Супермен, инвариантный по сути, но соответствующий эпохе… И, конечно, Зак Снайдер как режиссер «Человека из стали» гарантировал обновление образа самого супергероя и его антуража в духе новой стилистики.
То, что последний фильм Виктора Косаковского «Да здравствуют антиподы!» по своей значимости выходит далеко за рамки неигрового кинематографа, очевидно.
Малобюджетный фильм выстроен автором сценария и режиссером Джеймсом ДеМонако на редкость складно и последовательно, как прямое высказывание, точно очертившее авторскую позицию.
Действительно ли фильм получился скучным и сумбурным вопреки воли автора, или же все это является важными конструктивными элементами, служащими определенной цели, как аркбутаны и контрфорсы готического храма — прекрасное, созданное из тяжести недоброй? Если так получилось, что последние фильмы Малика вас завораживают, можно ли попытаться понять, хотя бы начерно и шепотом, как достигается потом и опытом безотчетного неба игра?
Словом, история универсальная, далеко не новая, но вечная. Когда смотришь этот фильм, вспоминается советская экранизация рассказа Джеймса Олдриджа «Последний дюйм»… Когда же прошедший тренировки в лучших спортзалах Джейден Смит сражается со стаей компьютерных саблезубых кошек, никаких мурашек нет и в помине. Вот, собственно, и вся разница.
Прием автора: кичем по кичу, профанное через профанацию жанра молодежной приключенческой комедии. То есть картина не предполагает социального анализа, главное для режиссера — создание атмосферы невыносимой яркости бытия, как ее чувствуют современные тинейджеры.
Ужимки, пластические этюды стюардов, идиотические маски пилотов, экспансивность, а также естественность фарсёров на полтора часа, что длится фильм, доверие внушают. Но сама движуха (мовида), склонявшая Альмодовара к трансгрессии жанров (а не только к изображению трансвеститов), испарилась вместе с 80-ми.
Что ж, его прямолинейное, без обиняков и каких-то сложностей человеческого сознания/поведения (даже ментов) и потому честное высказывание можно понять: «натерпелись». Однако смущает зазор между его убежденностью относительно прогнивших социальных институтов — и тем, каким образом он свою идейную нетерпимость транслирует на экран.
Прелесть фильма Дж. Дж. Абрамса «Стартрек. Возмездие» — в узнавании вымысла, вторичного продукта, энергия которого заимствуется из запасов ностальгической кладовой.
