Все, что вы хотели знать о сексе, вы и так знаете. Все, что вы не хотели знать о налогах, вам предстоит узнать в мечтательных порывах датского консультанта. А для этого необязательно быть анархистом.
Если б не фамилия режиссера, «Другую женщину» следовало бы проигнорировать. Но тут само собой возникает риторический вопрос: не перевернулись ли в гробу Джон К. с Джиной Роулендс?
Настоящей же звездой фильма и актером с большими перспективами является 17-летний Тай Шеридан. Уже сейчас у него сформировалось своеобразное амплуа — роль суррогатного сына.
Образ Куклиньского в фильме — образ непростоты и несхожести, поданный предельно доступно «для народа».
Если же говорить о том, что и в самом деле нового в «Новом Человеке-пауке», так это остроумные диалоги, так выгодно отличающие его от занудства Паутинника магуайровского разлива…
На самом же деле автор фокусируется не на этих колоритных земляках пастора с их экстравагантными жестами и эксцентричными репликами, а на нем самом. Вернее — на его проживании смертельного ужаса.
Впрочем, ценность «Музейных Часов» отнюдь не в банальной комбинаторике (утверждении одного вместо другого). Сюжет фильма разворачивается подобно шахматной партии, в которой фигуры образуют неожиданные позиции, в то время как наше внимание целиком сосредоточено на руках игроков.
«А на практике…», как говорил учитель Медведенко в пьесе Чехова «Чайка», случился монтаж банальностей, мало что добавляющих к пониманию режиссера, каким мы его представляем, когда смотрим «Пианистку», «Видео Бенни», «Белую ленту» и т. д.
В «Дивергенте» Нила Бергера, экранизации первой части трилогии Вероники Рот, сохранены и акцентированы основные сюжетные струны, рассчитанные на запрос потребительниц: отношения с родителями и братом, с подругами и главное — с объектом любви, какой как раз и рисуется в девичьих грезах…
Он веселится, демонстрируя, что богатые склонны к авантюризму с упертой самоотдачей, а бедняки неизменно мечтают вырваться из грязи в красивую жизнь, которая их пока, как Фанни, не утомила. Очень нехитрая мысль. Зато картинки впечатляют, потому что Хёсль уверен, что кино — это (avant tout) изображение.
Братья Энтони и Джо Руссо, которым доверили второе сольное пришествие Капитана Америка, сделали ставку на возвращение к остросюжетности политического триллера 1970-х и сюрпризам арки героев. На последней и строится саспенс, одновременно приближая перипетии фильма к реальным коллизиям сегодняшнего дня.
Этакий великолепный «сорняк», чудом выросший посреди закатанного в асфальт пространства отечественного кинематографа. И самое удивительное, что эту свою свободу от оборзевшего государства авторы используют, дабы произвести на свет не очередную порцию «правды жизни», а сугубо романтическое кино с песнями, перьями и возвышенным пафосом демонического страдания.
Трехчасовое зрелище бесконечного распада и динамичного разложения — маршрут путешествия режиссера, ведомый только ему и предоставляющий зрителю уникальный опыт познания того, что такое жизнь в сообществе, где невозможно укрыться от действий ближнего.
«Выживут только любовники» (или любящие) — возрастной фильм нестареющего режиссера. Это значит, что Джармушу хватает юмора, а не только своей знаменитой меланхолии, чтобы, играя в вампиров, высказаться по поводу настоящего искусства (можно без кавычек) — непременно анонимного, подпольного, на успех не рассчитанного.
Модернизация — это, конечно, не впечатляющий компьютерный ливень и не исполненные компьютером же умилительно чинные стада всякой твари по паре, мирно засыпающие на борту ковчега, а осмысление ветхозаветных апокалиптических событий с точки зрения сегодняшнего дня; в размышлениях о том, наполнилась ли уже в очередной раз чаша терпения Создателя, или он готов еще потерпеть, а свобода воли, дарованная человеку, еще имеет ресурс самореализации.
«Роковая страсть» — беззастенчивая мелодрама, практически вампука. Вот куда завела любовь Джеймса к опере, особенно к сочинениям Пуччини, и желание эмоциональной встряски публики.
Ноам Мурро, сменивший в кресле режиссера франшизы Зака Снайдера, показал себя его верным, но довольно робким учеником и скрыть последнее ему не удается. Он повторяет найденную старшим товарищем колористику, явно злоупотребляет фонтанами крови и еще более — приемом slow mo, благодаря чему не сильно богатый событиями сюжет по длительности разрастается в масштабное кино, но при этом превращается преимущественно в утомительные батальные сцены.
Что ж, фильмы разные нужны. Этот — чересчур осторожный, такой застенчивый. Но, возможно, достаточно выбрать направление удара: назад к Островскому, Пушкину или Александру Моисеевичу Володину…
Найти повод прищучить Джонза так же просто, как и любого другого автора в эпоху, когда все уже сказано. Главное — то, как Джонз утилизировал затравочное зернышко, что из него вырастил. А он написал сценарий и снял кино о любви и сопутствующих обстоятельствах, взяв идею из воздуха.
Это реальное время ступающего монаха, которого — по идеальной пластической и (мета)физической четкости можно сравнить с канатоходцем или балетным артистом, исполняющим медленный танец, вышибает наше восприятие из привычных — ритуально скоростных представлений, оставляя в замешательстве и с открытым ртом.
На мой взгляд, это квинтэссенция триеризма — ироничная провокация, заставляющая взглянуть на привычное в доведенной до абсурдной экстремальности форме, протестировать «человеческое, слишком человеческое» в отчужденном от камуфляжной оболочки виде, сверить свои обыденные или, напротив, абстрактные представления о людях и их моральных ценностях с тем, как все это предстает в реальном обличьи.
Получилось нечто вроде стокгольмского синдрома наоборот — заложник взял в интеллектуальный плен своих похитителей. Замечательно, когда знаменитости могут и умеют шутить над собой — не уверена насчет красоты, но если что и поможет нашему миру, так это юмор.
Тем не менее нельзя не отметить важную сценарную тему «Крестного пути» и замечательную актерскую работу, с ней связанную — я имею в виду фундаменталистскую одержимость матери Марии, твердокаменной фанатички, отрезавшей дочь от внешнего мира и, подобно фарисеям в Галилее, боявшейся всякого нового слова.
