Грёнинг не только сужает мир фильма до двух подростков, брата и сестры, кружащих в летнем зное по окрестностям придорожной бензозаправки, но пытается запереть их в нечеловеческом, абсолютном времени, предъявляя зрителям тотальность времени экранного.
Это фильм, в котором ясно различимы традиционные черты большой мелодрамы — слезливая история человеческого испытания, отличные диалоги и серьезные актерские работы.
Второй раз подряд после «Феникса» Петцольд обращается к военной теме и делает это, с одной стороны, деликатно, а с другой — совершенно перверсивно.
Думаю, что, сделав определенное усилие, каждый сможет распознать то, ради чего фильм и затевался — тихий крик о тщетном неумении хороших людей во всякое время поставить себя на твердую ногу.
Для вестерна правда (как и неправда), справедливость (как и несправедлиость) — понятия корневые, без них он рассыпается как карточный домик. Зеллнеры со своим домиком безжалостны. «Девица» — это вестерн эпохи постправды.
Детские фантазии уживаются в этом произведении с вполне себе людоедским взрослым юмором, постмодернистской игрой в бирюльки и серьезным посылом
Несмотря на вполне праздничный вид, «Лед» — это кино, свидетельствующее о кризисе. Коммерческий кинематограф настаивает на том, что зрителям необходимо исключительно легкое развлечение, непременный хэппи-энд и песенка, и в этом безусловный признак депрессии, усталости от любой актуальности.
Возможные претензии к «Колесу чудес»: непроработанность иных персонажей, злоупотребление штампами и ностальгическими приметами, брошенные линии. Но эти претензии не так важны, если мы разделяем охватившее и режиссера, и героев ощущение невозможности «пересказать» жизнь, превратить ее в правильную, выверенную пьесу.
В «Нину», снятую в приглушенной гамме, со сверхкрупными планами и скачущим, часто размытым изображением, входишь не без сопротивления: даже Ларс фон Триер «догматического» периода отдыхает. Но именно такая изобразительная манера адекватно передает смятение, в котором пребывает героиня
У Макдоны в очередной раз непрошенная любовь к ближнему, сплошное «дай обниму» камерой. Хохмачество, к которому он во всяком фильме сводит всякую ситуацию, демонстрирует, что все персонажи для него — «свои», но самоустраниться и дать героям хоть немного воздуха автор не умеет. Каждая из трех его картин от этого выглядит прямолинейно и настойчиво, как билборд. От черного на красном рябит в глазах.
«Мозаика», собранная до конца, доходит до абсурдных событийных горизонтов. Здесь по-настоящему не важен ни жанр, ни сюжет, ни удобство или недостатки приложения.
И, конечно, это фильм о границах. Человеческих и кинематографических.
Это очень современное кино: в нем нет своих и чужих, только чувство опасности, злая, страшная стихия, которая пронизывает пространство смертью и мерзостью, меняя значения и функции любых предметов и существ. Человек перестает быть человеком, собака — собакой, крыса — крысой.
Ханеке не устраивает заезженная формула «смысл жизни в самой жизни», но его пессимизм — не банальное отрицание. Не давая шансов на счастливый исход, Ханеке утверждает человека на роль героя высокой трагедии. Смысл по-прежнему не найден, его нужно продолжать искать.
«Смерть Сталина» заряжает оптимизмом. В мартовской Москве травка зеленеет, солнышко блестит, журчат фонтаны ВДНХ. Нелепо и позорно умер тиран, и кажется, что с ним отомрет, разложившись на плесень и липовый мед, тирания. Иллюзия сколь безосновательная, столь и волнующая.
Здесь мы увидим все: салон и сортир, кровь, пот и слезы, и набор исторических речей. Во времена никчемных правителей и превосходных актеров легендарная фигура из прошлого дана нам в представлении.
«Пианистка» являет собой хрестоматийный пример того, что даже в самых перверсивных отношениях, в которых вроде бы позволено и даже востребовано все самое унизительное и неприглядное, есть черта, за которую переступать нельзя. Ханеке показывает эту черту очень ясно.
Верность традициям и особый юмор: туманный ровно настолько, чтобы не сразу шокировать своей злостью. Его в «Вечеринке» положили с горкой, демонстративно. «Это Англия, и так мы себя чувствуем».
Хаос вместо баланса, смерть вместо Силы. Джонсон заставляет зрителей повзрослеть, запросто показывая, что лазерный меч — всего лишь игрушка, а космический флот — пустое там, где бьются не Добро и Зло, а простые человеческие амбиции и обиды.
«И вся-то наша жизнь есть борьба» — это про Сэлинджера, который, при обманчивой малахольности образа, и впрямь всегда воевал: с родителями, фашистами, женщинами, редакторами и самим собой (особенно успешно). Картина по отношению к этому вечному бою — эхо, но не гулкое.
Маргиналы интересуют Каурисмяки как персонажи с предельно понятными, неложными человеческими желаниями и потребностями. Для них не существует сложного морального выбора — он всегда интуитивен и прост. И, что существенно для поддержания веры в людей, в своей основе человечен.
Не исключаю, что в связи с развитием скандала Netflix уже разрабатывает (и правильно делает) сценарий игрового фильма — мощного политического триллера, в котором роль президента Путина мог бы исполнить Кевин Спейси (упс!).
В фильме, конечно, нашлось место многим темам, которые на протяжении последних 30 лет развивали Коэны в своих фильмах — но Клуни не владеет каким-то коэновским секретом, который позволяет братьям оживлять персонажей и сюжетные повороты. Нет того юмора, нет символизма, которые вдыхают жизнь в персонажей.
Религиозно-духовный замес (немаловажный для поклонников империи DC Comics) на сей раз негуст. Остро ощущается и нехватка привычного для автора «Запрещенного приема» и «Хранителей» безумия.
Всё и все вроде здесь. Но разреженная кутерьма минимально связанных меж собой эпизодов, характерная для хармсовской прозы — прием не самый киногеничный. Есть калейдоскоп мира Хармса, но совсем нет созвучного ему новаторства.
