Рассказ Толстого заканчивался на каторге, и мы могли только догадываться о том, что будет на свободе. Для Диаса это возможность раздвоения: на жизнь в тюрьме и вне ее, на две личины героини — одновременно святой мученицы и женщины, одержимой местью.
Последние минуты фильма и становятся зыбкой репетицией нескольких утопий, осторожным предугадыванием будущих практик, ненастойчивым предложением, импульсом.
За всей открыточной красотой одного конкретного города и истории любви, связанных, неутихающей музыкой, ярким солнцем и атмосферой прекраснейшей беспечности, так присущей юности, скрывается лишь пустота и потерянность самих героев.
Именно осознание окончательного исчезновения эпохи пленочного кинематографа, как неотъемлемой части кинематографа классического, и вызывают эту особую синефильскую грусть, граничащую на протяжении всего фильма с блаженной улыбкой от увиденного на экране.
Здесь становится особо заметно, что Деплешен черпает свое главное вдохновение в «новой волне», являясь в какой-то мере правнуком этой самой «новой волны», переосмысливая ее, вбирая в себя все лучшее, что та подарила миру. Создавая понемногу миф о ее новом рождении, о ее реонкорнации. Миф, имя которому, собственно, и есть — Арно Деплешен.
«Это не фильм» превращается в гениальное высказывание. Высказывание, выходящее за рамки политики или кино. Ведь все это и есть фильм о природе кино и том, что такое кино и режиссура.
Режиссер Дэмьен Шазелл оказывается современным безумцем, помешанным на мюзиклах. А сам фильм и вовсе становится тождественен самой музыке — с ее спонтанностью и импровизацией, сменой настроения, шероховатостями и эмоциональностью.
