Совсем плох или совсем хорош новый русский фильм? Хлюпающий внутренностями, хрустящий костьми, лязгающий гусеницами, тряский и броский «Хардкор» — где, как практически во всяком образце импортозамещения, будь то говядина или смартфон, ключевое слово по-прежнему импорт (постпродакшн делался в США) — дарит, ни много, ни мало, надежду.
Ну что же, сценарий «Конец века» — самый строгий и убедительный из сценариев Лопушанского. Почти бергмановское (читая, я уже представлял эти крупные планы женских лиц) психологическое противостояние памяти и забвения, боли и анестезии жестко структурирует картины русского Апокалипсиса двадцатого века.
В картине Криштофовича, с ее обыденной, приземленной стилистикой, шизофрения предстает не как глобальная болезнь социума, но как заурядное вялотекущее состояние среднестатистического постсоветского индивида.
Намерения режиссера не просто обнаружились — на экране они начертаны поверх изображения, причем с большой буквы. Первое — преподать нравственный урок. Второе — сделать образец крепкого жанра.
Для самой создательницы «Странного времени», с ее реальным, а не сымитированным даром создавать кинематографические мифологемы, открываются два пути: уверить себя, что кино и следует делать по принципу «потому что потому», или, напротив, перестать стыдиться собственного определенно романтического мировосприятия и последовать за ним.
По правде говоря, начинающему режиссеру можно простить и некоторые сценарные несостыковки, и однообразную актерскую игру (ни для кого ни секрет, что в каждом фильме Луи Гаррель играет самого себя) за одну лишь адекватность и отсутствие излишних амбиций.
Короче говоря, не надо смотреть этот сериал нашими опасливыми, снобскими, брезгливыми «интеллигентными» глазами. Это настоящая народная комедия. И смотреть ее надо до тех пор, пока не сольешься с народом. Если с первого раза не получилось, значит, надо пересматривать.
«Бэтмен против Супермена» — вагнеровская история с поправками: не Шопенгауэр и пессимизм нашего общего постапокалипсиса, а счастье и молодость мира; не гибель богов, а их рождение. Человек стар и подозрителен, громовержцы юны и ищут свою веру.
Шоу, не лишенное ночного микрорайонного саспенса; заслышав, поневоле пробудишься, да и выглянешь в окошко, но ждать повторения определенно не станешь. Спать хочется.
Фильм не может реализовать сценарный потенциал, заложенный Михаилом Местецким и Алексеем Казаковым. Солидный комедиограф Дмитрий Дьяченко усиленно ерепенит мех, но сатира на подневольную соборность нашего человека отходит умильным сиропом семейной комедии.
Здесь, в сущности, неважно, какого пола люди на экране, а важно то, что это красивые люди. Как ни странно, это скорее зря. Абстрагировавшись от гомосексуальности, Хейнс остаётся с романтической историей, в которой почти ничего не происходит
Коэнов иногда критиковали за мизантропию и нигилизм, но никто не мог упрекнуть их в нецельности высказывания. Здесь же они как будто формулируют свою позитивную программу, знаком чего служит смена интонации — мы давно не видели настолько добродушного фильма этих авторов — но получается не очень убедительно: остужая все иронией и делая бесчисленные оговорки, братья никак не могут договорить свою мысль, как будто стесняются ее.
Бурлеск не отменяет серьезного содержания, а в данном случае легкомысленность формы работает с ним на контрасте. Коэны честно вписывают себя в эту конструкцию и, умело ублажая зрителя, указывают нам на то, что мы находимся там же. Обсессивный дискурс закона, наказания и находящегося между ними наслаждения для мужского мира является определяющим. Именно в этом мире, в известной степени, живем мы все.
Родкевич заканчивала фильм, когда Немцова уже убили — и тем не менее он не кажется мрачной эпитафией. То есть, конечно, это эпитафия, но… лёгкая и смешная. И только в финале фильм о самом живом, самом витальном политике России превращается в трагедию.
Матримониальный «детектив» Остин оголяется с помощью матримониального «боевика» Стирса и Грэма-Смита. Изящно уложенные в оригинальном тексте конкуренция, сексуальная подоплека, насилие и неравенство в явном виде выходят на первый план.
Десять лет «Одинокий голос человека» был фильмом-невидимкой, фильмом-призраком, фильмом-легендой, фильмом-молвой — он словно существовал на правах устного предания, как бы сам назначив себе судьбу, загодя определенную своим эстетическим естеством.
Лаковая роскошь классической советской экранизации — быть может (помимо феерического бюджета), просто желтизна воскового мертвого лба. Наивная, несколько неуклюжая живость британского массового телепродукта — быть может, просто взгляд изнутри той культуры, где пропажи переживают по-иному, а для тоски и отчаяния существует understatement.
Это человеческое кино о человеческих слабостях и великой силе их преодоления.
Получилось как минимум очень убедительно. Ближе всего «Гений» к картинам оскароносца Томаса Хупера, и будет неудивительно, если осенью заговорят о номинации по меньшей мере для Ферта — фильм Грандаджа можно смело ставить в ряд хотя бы с «Король говорит!».
Все-таки «Лазурный берег» уникален, это фильм-обманка: ожидаемая битва полов тут растворяется в нежности, в ней же тонет и кино про секс между двумя секс-символами. Брэду Питту принадлежат несколько великолепных сцен, в которых он не говорит ничего, а просто остается рядом: вместо кассовой мелодрамы выходит негромкая апология мужской преданности, совершенно нетипичная для поп-культуры в ее нынешнем состоянии.
«Адаптировать Шекспира» — всего лишь означает дать почитать его текст титанам.
Житейскому делу, тянущему на роман или по меньшей мере сериал производства HBO — вобравшему в себя честолюбие и ревность, дрязги и глупость, любовь и очарованность искусством и трагедии поломанных карьер, а то и жизней — английские документалисты предпочли символизм простейшего толка: «В стране бардак — в театре тоже бардак». А стоило ли огород городить ради такого нехитрого вывода.
Когда жадность становится настолько всеобъемлющей, что каждая стриптизерша покупает в кредит несколько домов, не думая о выплатах, невольно задумываешься о том, что финансовый кризис, быть может, — справедливая кара для мира, так глубоко погрязшего в алчности. «Игра на понижение» — это своего рода Содом и Гоморра.
Маклин возвращает вестерну мудрую созерцательность и простоту интонации: его фильм, снятый в Новой Зеландии, фантастически красив и сбалансирован как хорошее оружие.
Безжалостная в своей продолжительности повесть о настоящем человеке превращается в серию «Ну, погоди!», расширенную до полного, если не переполненного, метра
