Фильм словно перенимает главную проблему его героя — неумение делать важные решения и определяться с выбором — и ценен именно этой спаянностью со своим персонажем, внутренней целостностью.
Этот фильм был задуман и осмыслен Первым каналом и «Роскосмосом» как глобальный вызов — опередить Тома Круза на вираже, быть первым-первым-первым. И хотя обгоняющим время «Вызов» не назовешь, он совершенно адекватен современности.
Здесь ложно все, кроме сексуального притяжения. Изначально заявленная конкретика — от географической принадлежности до социальных ролей — оборачивается не более чем фикцией, убаюкивающей зрителя иллюзией ясности происходящего.
Режиссер не ставит своей целью обнажить язвы толерантного и политкорректного общества, однако неуклонно ставит под вопрос саму возможность существования такового.
Если фильм и отражает действительность, то принадлежащую другому, уже утопающему в памяти времени, что нормально для фильма, долго ждавшего проката. Но есть проблема и на более глубоком уровне. Мир «Волн» герметичен и замкнут на себе, в нем нет места даже намеку на окружающую реальность. Секта как будто выступает пустым знаком, не содержащим в себе социального комментария или более глубокого образа.
Как и в первоисточнике, Твердовский полагается на ассоциативное восприятие. Нежность при виде одеяла, расписанного гжельскими цветами. Напряжение, при нерешительном соприкосновении молодых рук. Зябкость, когда кто-либо настежь открывает окна, пытаясь выветрить вязкую духоту. Где же масштабный замятинский потоп? Человек — и стихийное бедствие, и явление природы. Бестелесная Аня, плещущаяся на глубине под музыку Дебюсси — и есть наводнение снесшее все на своем пути.
Разброд между видимым и происходящим, перепад зрений вплоть до стробоскопических корч создает атмосферу фильма, которая, в отличие от безмятежного солнца, пульсирует тревожащими точками, вкраплениями темноты.
Выстрел мимо? Ну, не совсем. Промазав мимо ценителей режиссера, картина нашла своего зрителя в среде почитателей «Фонтана» Аронофски, «Великой тайны воды», тематических подборок «фильмов с глубоким смыслом». В общем, поиски всегда куда-то да приводят, а неудачи бывают интереснее иных успехов.
«Элвис» Лурмана — выдающийся guilty pleasure, в самом высоком смысле. Король не мог петь, не двигаясь. Режиссер также противится статике, потому что каждый новый день для него — карнавальная вакханалия, что не терпит равнодушия.
«После Янга» развивается сообразно своему миру — неспешно. Все лучшее в будущем уже создано в прошлом.
Самый масштабный по замыслу и самый отчетливый по эстетике, «Армавир» останется наименее востребованным фильмом Абдрашитова. Для массового зрителя он слишком условен, для образованного — слишком истеричен, для критики — слишком тяжеловесен, и для всех сразу — чересчур пессимистичен.
Фильм удивительной красоты и невинности потеряет невинность и красоту не резко, не вдруг — лишь под утро: так карета становится тыквой, так блестки смывают со скул, так последнюю иллюзию и единственное спасение меняют на что-то неизбежное.
Постоянное мерцание реальности и фантазии делает все похожим на странный сон: события следуют друг за другом, но их не может быть. Наверное, это главный эмоциональный эффект фильма, который передает привычность и одновременно невозможность ситуации беженства.
Лишь молодость отвечает молодости. Чудотворец так и пропадет, оставив свои чудеса за кадром, но зрителю останутся фильмы «от Дмитрия», тоже своего рода магия.
Про «Cannibal Holocaust» Деодато говорил, что снял не ужасы, а реалистический фильм. И даже не шутил.
Баумбах же затрачивает огромные усилия на то, чтобы разогнать локомотив Большого американского романа, но чем дальше он едет, тем сильнее кажется, что перед тобой спецвыпуск «Симпсонов».
Заверив всех нас, что победило Зло, а его потенциальные враги испепелены, Триер не мог не опровергнуть это завершающей точкой.
В череду топорнейших монтажных склеек вклиниваются такие же топорные субъективные планы, фильм держится то на будничных зарисовках, то, наоборот, на поэтических образах в духе teen movies и спортивных драм.
Этот фильм, сложный, как симфония, требовал не только большой солистки и оркестра, набранного из профи. Чтобы он сложился, нужен был дирижер, по меньшей мере, уровня Лидии Тар. А Тодд Филд — скорее Элиот Каплан.
«Тар» мало что расскажет о связи музыки и власти, кроме того, что девушки в массажном салоне — это оркестр для дирижеров-абьюзеров. Но мастер-класс в Джульярде можно показывать актерам и лекторам.
Чудесный фильм-поток Игоря Поплаухина и Евгения Родина размывает русло биографии, вышибает фабульные подпорки, сюжетные мостки, не цепляет минувшее и канувшее багром интерпретации, ничего не объясняет, ни на чем не настаивает. Та Янка, не дававшая интервью, не выпускавшая пластинок, думается, оценила бы их деликатность.
Антивоенный пафос О. Расселла подкупающе прост: ненависть он предлагает победить рассуждениями о Боге, страстным поцелуем, песней и преданной дружбой. «Сон повторяется, потому что забывается», но если ты вновь переживаешь кошмар, нет причин думать, что не вернется и счастливая дрема.
Загадочная филиппинка, формально являющаяся антагонистом, на поверку оказывается самой симпатичной и интересной героиней. Хоть ее лечоба и калечит, но все-таки хочется, чтобы и к нам однажды заглянула такая Дайана, расставила везде благовония и повтирала в кожу полезной грязи. В этом есть что-то зловещее? Ну, с какой стороны посмотреть.
В «Голиафе» Каратас впервые лишен той спасительной абсурдности. Теперь здесь всё по-настоящему.
Кажется, и фильмам ужасов нужно определенное обновление, как однажды случилось с викторианским детективом.
