Отличия от «Чужого», его многочисленных респектабельных детей и совсем уж бесчисленных бедных родственников категории Б, на первый взгляд, косметические. Даже сам паразит выглядит неуловимо знакомо, как давно не виденный одноклассник. В общих чертах сразу понятно, что откуда вылезет и чем сердце успокоится.
С точки зрения визуала, «Защищая Джейкоба» очень хочет походить на Финчера. Меланхоличное интро, неподвижная камера, акцент на отражениях и блеклая цветовая палитра. Однако эта мимикрия слегка убаюкивает. Особенно если учитывать, что весь саспенс кроется в нервных переглядках и недомолвках.
Можно не вкладывать никакие смыслы и просто смотреть этот фильм как захватывающий хоррор-аттракцион.
«Последний министр» производит впечатление добротного нормкора, но не более того.
Беря во внимание высокий уровень российского шовинизма и мизогинизма, можно предположить, что сериалу хватит сатирического запала ни на одну серию (ну и хорошо).
Бергман снимал свой безжалостный фильм про себя; Звягинцев снимает про других. В притче про отсутствие любви было бы здорово увидеть хотя бы отблеск этого чувства.
Хайд создает яркую, динамичную картинку, в которой праздник сменяется драмой, красота — болью, иллюзии — правдой жизни. Глубины добавляют метафоры.
Линделофа и компанию, как и его антигероев (и как и Хиллари Клинтон), подводит самодовольство, безудержная вера в собственную крутизну. Но это живое и уж точно не скучное кино, а тема физической ответственности за комментарии в интернете, судя по комментариям в интернете, еще явно не исчерпала свой потенциал.
Не самый, может быть, удивительный, но по-книжному увлекательный, сделанный на высочайшем уровне и повсеместно актуальный сериал.
Бывают фильмы просто неудачные, а бывают фильмы, на которых хочется вырвать себе глаз и бросить его в экран; «Бладшот» ближе ко второму.
Слоукор-сайфай для ценителей Тарковского.
Гарроне мастерски справляется с задачей проиллюстрировать сказку так, чтобы не задушить ее спецэффектами, но и не превратить совсем в театр. И грим, и декорации выглядят потрясающе — и нарочито фантастически, и в то же время пугающе реалистично.
Почти сто лет разных экранизаций и трактовок бессмертного образа, придуманного Уэллсом, закончились смазливым богатым психопатом из телевизионного триллера, и юниверсаловская «вселенная монстров» зависла на сообщении, что в культурном климате 2020-го главный и единственный монстр — это неудачный бойфренд.
Кому как не Атталю снимать жену в рентгеновском, всепроникающем стиле. Но их отношения на экране так же скучны и поверхностны, как у рядовой супружеской пары, прожившей тридцать лет вместе. И в этом жестокая правда жизни.
То же самое и в мультфильме «Вперед»: герои воскрешают отца для того, чтобы окончательно похоронить, обняться на поминках и помириться друг с другом. «Пиксар» не стеснялся иметь дело с одиночеством и смертью и раньше, но в этот раз совсем не боится напугать детвору.
Когда язык свиста, родившийся на острове в Атлантическом океане, разносится над суровым пейзажем Бухареста — это смешно, но в то же время и не очень. В той причудливой реальности, в которой все мы живем последние десятилетия, возможно, это вообще нормально.
И «Лед-2» — это, конечно, не просто сиквел, а вариация, фантазийная поп-сюита на тему любви. Цифра 2 в названии — это и вторая жизнь хоккеиста Горина, и два судьбоносных конька, и пара отца и бабушки, которая воспитывает маленькую Надю вопреки всему.
Оттого непонятна радость тех, кто приветствует растворение в мейнстримном анамнезе Жоры Крыжовникова, который давно уже вырос для того, чтобы создавать свои не такие сжиженные проекты. А пока получается, что у нас и песни в киномюзикле все еще не авторские (опираются на хиты прошлых лет), и автору по-прежнему приходится выступать режиссером караоке не своих мелодий.
То, что харассмент — это плохо, уже вроде бы не требует подробной расшифровки. А какой‑то более сложный разговор — скажем, о мере вины тех же Карлсон и Келли, годами молчавших о происходящем вокруг, пока им это было удобно — фильм всерьез заводить боится.
Стэнли, как быстро становится ясно, — идеальный режиссер для такой психоделической фантастики, поскольку навсегда застрял где‑то в эпохе ее расцвета. Фильм с его синтезаторами, безумной палитрой, тревожным лесом, нежным сатанизмом и диким боди-хоррором напоминает то Карпентера, то Кроненберга, то поточные би-муви-фабрики Роджера Кормана.
Бывший заключенный, только что танцевавший на провинциальном дискаче под веществами, становится тем человеком, с кем можно поговорить о слабостях. Как искупить вину перед ребенком, которого наказываешь подзатыльниками «время от времени»? «Погуляйте, покатайтесь на великах — вот ваше покаяние», — слова, которые слишком редко звучат в настоящих церквях.
Но по мере того, как фильм набирает обороты, задорного панка в нем становится все меньше, а тупого, агрессивного, прошедшего бесчисленные студийные согласования и от того еще более отталкивающего нигилизма — все больше.
После этого фильма вы с высокой вероятностью перестанете, вслед за главным героем, пользоваться тефлоновыми скороводками — если не из страха умереть раньше времени (их вроде бы стали делать получше), то из принципа. Поэтому подумайте три раза: кино все-таки не то чтобы великое, а сковородка с антипригарным покрытием — вещь в хозяйстве полезная.
Но все это не очень существенно, если относиться к фильму правильно: не как к роману Толстого, который способен сообщить нам какую‑то новую правду о состоянии человека на войне, а как к «Безумному Максу». «1917» — по большей части захватывающее, местами грандиозное зрелище; все же чуть больше, чем просто «техническое достижение».
По большей части Гервиг верна книге — в том числе ее приторной сентиментальности, ее нравоучительному тону, ее скучным второстепенным персонажам и незамысловатому сюжету.
