Авторы книг — а теперь Лоран Тирар — рисуют мир ребенка не через то, что у него внутри (да и что внутри у восьмилетки?), а через то, что он видит, — выходит очень конформистский, иногда чуть сентиментальный и зачастую смешной взгляд.
Корбайн пишет притчу — проникновенную до зубной боли, с моралью на полкопейки и сюжетом, целиком составленным из многозначительных умолчаний. В принципе, поглядеть, как один из красивейших в мире людей два часа носит пиджак, пьет кофе и трогает женщин, — не худший способ занять себя (особенно для тех, кто сам — женщина), но Корбайн находит способ помешать и этому удовольствию.
Создателям даже удалось расположить все задействованные штампы во вполне приемлемом порядке, но проблема в том, что в самом центре композиции явно не хватает хотя бы минимальной жизненной основы для существования всех этих людей.
Хотя даже отличная игра трех основных исполнителей — Ротье, Каттани и Ситти — не превращает этот намеренно неамбициозный фильм в выдающееся произведение искусства, сложно представить себе более квалифицированный анализ редкого любовного треугольника…
Для ленты с таким названием большую часть времени герой ведет жизнь удивительно цельную: сажает цветы на могилах, гоняет кладбищенских гусей и общается с покойниками. Примерно такое же целостное, хоть и не очень приятное ощущение оставляет и весь фильм…
Первый за 20 лет грузинский фильм в русском прокате — фильм стопроцентно грузинский в лучшем смысле этого слова, несмотря на то что режиссер-дебютант Леван Когуашвили окончил сначала ВГИК, а потом Нью-Йоркскую киношколу и только недавно вернулся домой.
Очевидный просчет скандинавской версии — кастинг: главный герой похож на доброго следователя из какого-нибудь российского телесериала, а героиня, наоборот, фактурна сверх всякой меры;
Режиссер сознательно, разумеется, мучает зрителя, растворяя малейший намек на движение в паузах и бытовых подробностях: он показывает самого, возможно, неэффективного детектива в истории кино за работой над одним из самых незначительных дел, потому что так ему удобнее оформить свою метафору, придать значительность ей.
Эта остроумная завязка могла развиваться в двух направлениях: либо уйти в каскад циничных гэгов (а возможности открываются воистину широчайшие), либо мало-помалу сдрейфовать в унылое бормотание о том, что материальные блага — не главное, а жить чужой жизнью неинтересно. Произошло, увы, именно второе;
Неожиданно актуальный ремейк — как минимум не хуже оригинала.
Вселенское событие в мире североамериканских гиков, чьи будни героизирует одноименный комикс, для прочих жителей вселенной «Скотт Пилигрим» — объект в лучшем случае этнографического любопытства: это как попасть на праздник урожая к туземцам, которые все ходят в похожих футболках, а из мировой культуры признают только «Нинтендо» и певца Бека.
Третье за пятилетку выступление Сталлоне в жанре «мы родом из детства», на сей раз в компании других почетных отставников (из важных героев 80-х отказались только Ван Дамм и Сигал), в плане драматургии предсказуемо тяготеет к «Винни-Пуху и всем-всем-всем» — как и у Милна, тут не история, а последовательность любовно нарисованных абсурдистских виньеток.
При всей зрелищности получившегося продукта эксперимент скорее не удался — даже у Чана недостало наглости сделать всех этих волшебных помощников идейными революционерами…
Фильм с таким актерским составом может спасти, как не раз было доказано, лишь ужасная, неописуемая вульгарность. «Одноклассники», однако ж, — семейная комедия; слегка вульгарная, но и только. С гэгами из разряда «пукающая бабушка», «простреленная нога» и «упавший толстяк» — которые притом разбавляются умильными сценками буколической идиллии.
Лет тридцать пять назад в этой картине играл бы Бельмондо — и наши родители бегали бы на нее по три раза. Сегодня трудно не заметить, что французский герой-любовник несколько обмельчал, но школа — великая вещь, и «Сердцеед» все же ближе к солнечным 70-м, чем к запрограммированному унынию нынешних романтических комедий.
Есть подозрение, что для режиссера Гарсии Руиса все происходящее укоренено в определенном месте, времени и социальном слое — это Мадрид 80-х, сексуальное раскрепощение после смерти Франко и его предполагаемое влияние на творческие потенции испанской молодежи. Со стороны эта линия прочитывается слабо, но если кому-то удастся принять на веру то, что такие отношения вообще бывают, — то от медлительных и несколько излишне живописно снятых «Этюдов» можно получить известное удовольствие.
«Призрак» снят изумительно, со старомодным, нездешним мастерством. Но еще не хватало хвалить Романа Поланского за хорошую режиссуру. Тем более когда речь идет о триллере — жанре, для которого Поланский сделал больше, чем какой-либо режиссер из ныне живущих, и в котором он с обычной уверенностью нащупывает любимый мотив: один против всех, чужак, влезший на незнакомую территорию и прогневивший неведомые, но безусловно могущественные силы.
Сошедшееся на «Сокровищах нации» трио в составе продюсера Брукхаймера, режиссера Тертлтауба и актера Кейджа открыло секрет оживления типовых жанровых конструкций без превращения их в пародию на самих себя.
Снято (самим Дюпонтелем) с некоторой амбицией сделать похоже на Жан-Пьера Жене — чаще, правда, вспоминается Эльдар Александрович Рязанов времен упадка, особенно когда к действию подключаются новые французские. Вообще, в «Злодее», как нередко бывает именно с фильмами из Франции и именно с комедиями, есть что-то неуловимо родное — но это как раз случай родственника, от которого хочется избавиться — и желательно путем физического уничтожения.
«Изумительный» же — не криминальный эпос и даже не политическая сатира, а, в общем-то, комедия. С рок-н-ролльной энергией и размашистым, избыточным, скорсезевским почерком Соррентино («Последствия любви») представляет итальянскую политику как что-то среднее между католической мессой и вечеринкой с карликами и шлюхами.
Бессон последовательно и сознательно играет на понижение: он шутит глупее, чем может, он тормозит, когда его начинает нести (а что может быть прекраснее). В его голосе слышится легкое раздражение человека, который продолжает читать засыпающему сыну сказку, хотя матч по телевизору уже начался. Бессону отчаянно хочется быть Спилбергом, но тот и вправду, кажется, не вырос в свои 60 с лишним.
Режиссер незаметно, но очень умело имитирует непосредственность реакций: герой что-то решает, потом передумывает, что-то делает, потом делает иначе. Он спотыкается, у него что-нибудь выпадает из кармана. Саспенс построен не столько на радикальных поступках, сколько на микродвижениях. В итоге Силвиу — не первый гопник, которого кино затягивает в почти античный сюжет, но один из самых убедительных.
Все эти перекрещенные судьбы должны бы складываться в гимн родительской заботе и надежде на лучшее, но, увы, скорее скручиваются на манер порции сахарной ваты на палочке.
Получается, конечно, куда более стройно, но непривычно — люди в эпопее про Хищников были скорее вспомогательным реквизитом.
Первый час с восторгом следишь за последовательностью почти несвязанных зарисовок из жизни сообщества, разделенного не хуже, чем уэллсовские элои и морлоки, — и становится ясно, зачем на самом деле нужны фильмы с прыгающей камерой, живым звуком и непрофессионалами, играющими самих себя: для этнографических исследований.
