Так что, вложив весь свой анархистский задор и абсурдистскую фантазию в историю Магали, Дюпьё занялся стрельбой из пушки по воробьям. Решившись, как ему кажется, на радикальное гражданское высказывание, Дюпьё не сказал ничего нового.
Режиссер, имея в распоряжении прекрасный ансамбль, включающий ее саму, почему-то больше полагается на проговаривание эмоций словами, нежели на отыгрывание тонких нюансов.
Запросив слишком большой кредит доверия у зрителей, авторы его не оправдывают, заканчивая и без того односторонний разговор на разочаровывающей ноте.
Вот и зрителям «Надо снимать фильмы о любви» приходится понимать, что они увидели: искреннее ли это режиссерское кредо Михайлова или самопародия. Но в любом случае хочется прокричать станиславское: «Не верю!»
И да, фильм Жуде при всей его издевательской непристойности остается серьезным произведением арт-кино — и по форме, и по смыслу.
На самом деле Кешиш, потомок иммигрантов, обогатил французскую культуру с ее суховатым рациональным кодом чувственными тонами, восходящими к арабским сказкам. Трилогия «Мектуб», несомненно, останется в истории кино.
Чем многозначительнее пытается быть Ажа, тем скучнее смотреть фильм, а что в конце концов хотел сказать режиссер, пожалуй, не знает и он сам.
Эх, какую бы американскую трагедию, и проклинающую, и превозносящую Штаты, сделал на том же материале гениальный Клинт Иствуд, одушевляющий и понимающий любого, самого двусмысленного героя.
Остальное представляет собой бессвязную мешанину из боевых поединков, злодейских речей императора, нарисованных на компьютере видов его столицы, не слишком впечатляющих природных пейзажей и невнятной экологической повестки.
Достоинство фильма и в том, что он, пусть и по касательной, но говорит о трагедии Ирака, нисколько не демонизируя даже похитителей.
Неизвестно, задумывал ли Шэнкс такой перекос сознательно или это вышло случайно. Но из-за него авторский взгляд становится предвзятым, и вместо глубокого анализа человеческих взаимоотношений во всей их сложности автор предлагает стереотипный семейный ситком, для пущего веселья «украшенный» физиологичной бутафорией.
В общем, лучший манифест традиционных семейных ценностей, чем это полуторачасовое побоище, и представить себе трудно.
Не исключено, что именно так выглядели первые спектакли о злодействах Суини Тодда в театрах 40-х годов XIX века, что обеспечивает фильму не обязательно задуманный авторами, но тем не менее работающий эффект погружения.
Режиссерский дуэт не пытается вдохнуть новую жизнь в заслуженный жанр боксерской драмы, а скорее следует по стопам многочисленных предшественников, но при этом спотыкается на каждом шагу.
«Увидеть Париж и…» по большому счету тот же «Гуд-бай, Ленин», только уцененный до грошового качества, лишенный неподдельной грусти, умеренной злости, незаурядной изобретательности и, что самое главное, социальности оригинала.
Если бы безбожно затянутый караоке-бенефис Егора ограничивался прологом «Плагиатора», его еще можно было как-то пережить. Но Мегердичев сделал караоке своим творческим принципом, липкий, нерасчленимый ком песен в одной на всех тональности «умца-умца» катится по экрану два с лишним часа.
Все это было бы смешно, если бы не было так скучно.
Все бы ничего, мало ли бывает вторичных фильмов, но главная проблема «Горячей штучки», в отличие от первоисточников вот уже почти сорокалетней давности, заключается в вопиющей антипатичности главных героев.
Нет причин отрицать искренность намерений Кроненберга, но печально наблюдать, как они вязнут в гламуре и разлагаются подобно телам усопших.
Вольфганг — ребенок необычный и удивительный, чего никак не скажешь о фильме.
Хоть авторы и изучили подлинные документы, обряд изгнания бесов скуки из зрителей им точно не удался.
Сочетание текста и видеоряда на экране можно, конечно, чисто технически назвать «фильмом», но, если судить по нему, нейросети еще не скоро смогут вытеснить из кинематографа людей с воображением и талантом.
Фантастическое допущение в сюжете дает автору возможность поговорить о кризисе в современной семье и растущем разрыве между детьми и родителями, что он делает без лишнего морализаторства, но и без особого оптимизма.
Авторы попытались добавить истории о дружбе человека и зверушки более широкие смыслы, но справиться с ними не смогли.
И хотя «Материалистка» в большей степени кино идей, а не людей, здесь находится место не только ироничным, а то и саркастичным наблюдениям, но и подчас неожиданным включениям настоящего человеческого тепла.
