У Серебренникова дядя-отчим удивляется, зачем племянник-пасынок черпает японскими палочками водку и капает в рот. «Чтобы жизнь легкой не казалась», — искренне отвечает жертва собственной неспособности последовать совету отчима «загребать побольше» приделанной к палке черпалкой — именно к этой идее сводятся, в сущности, все поучения людей, умудренных жизненным опытом, который «поколению Х» по-прежнему не интересен.
Сценарий о мучительно кающемся грешнике вышел из-под пера Дмитрия Соболева, ученика Юрия Арабова, и в общем-то содержит многие излюбленные мотивы учителя, только отягощен массой логических неувязок и неудобоваримых диалогов.
«Завтрак на Плутоне» ирландца Нила Джордана — лучший фильм сезона, кристально чистый вроде бы в том, что касается сюжета, но дразнящий, ускользающий, изумляющий вспышками режиссерской фантазии.
Есть некая высшая мудрость и мужество в том, чтобы, основывая сюжет на авантюре банковского клерка, то ли заранее спланировавшего кинуть опостылевшую контору, то ли импульсивно поддавшегося соблазну, почти не вникать в подробности аферы.
Как это нередко бывает с биографиями, завязки, кульминации и развязки в ней нет — Нил Джордан пренебрегает событийной канвой, подобно Уайльду, особенно гордившемуся теми актами в своих пьесах, которые не содержали никакого действия.
Нашему тертому русскому советскому зрителю смешно, когда его пугают тоталитаризмом, с надрывом показывая, как хорошенькую девочку схватили, обрили налысо, посадили в камеру и кормят баландой.
Впрочем, «Счастливое число Слевина» не только занятно слушать, но и приятно смотреть, даже после того как ты сдался и отчаялся распутать хитроумную комбинацию сюжетных линий: фильм снят довольно искусно с явным намерением и на визуальном уровне передать сложность, многослойность замысла.
Судя по всему, фильм снимался не ради философских отступлений вроде «романтические чувства делают людей ранимыми дураками» или истории трагически завершившейся интрижки, а ради десяти заключительных минут, за которые главный герой успевает выпутаться из всех неприятностей сразу, играя на этих самых романтических чувствах.
Автор порезал на окрошку все истории о частных детективах, которые с детства втемяшивались ему в голову благодаря беспорядочному чтению pulp fiction, и аккуратно разделил месиво на пять глав, заимствующих названия у романов его излюбленного детективщика Раймонда Чандлера.
«Мемуары гейши» представляют собой примерно такое же голливудское любование японской тематикой, как «Последний самурай», хотя по идее могли бы быть интересны необычной социально-психологической фактурой. К сожалению, авторы в нее не углубляются и в своем исследовании нравов японских падших женщин недалеко уходят от одной девочки…
«Чамскраббер» — это не комедия, не драма и, хоть и затрагивает вполне юношескую проблематику, все же не подростковое кино. В небезупречности жанра состоит главная прелесть фильма, ловко обманывающего зрителя…
Единственная ирония, которую позволили себе авторы ремейка, в основном преданно следующие классическому образцу,- это переосмысленный образ главного человеческого героя, волочащегося за актрисой.
Собственных мыслей о войне у авторов нет, реконструировать эпоху некогда, да и лень, а их представления о советской эпохе — дилетантская мешанина из газетных штампов. Сценарий, кажется, даже не перечитывали.
Хронологическая канва в «Слоеном торте», естественно, мелко, но монотонно нашинкована, действие неоднократно возвращается к эпизодам прошлого, показывая их с разных точек зрения, но этот прием уже давно утратил обаяние новизны. Найти в фильме хоть одного оригинального персонажа, хоть одну оригинальную ситуацию невозможно: фаст-фуд криминального жанра.
«Итальянец» настолько зауряден во всех своих проявлениях, что никаких сомнений в счастливом исходе Ваниного путешествия не возникает… Конечно, все хорошо, что хорошо кончается, однако «Итальянец» мог бы приподняться над стереотипами и проявить не принадлежность к общей породе трогательных историй про сироток, а показать свой индивидуальный характер — при менее карамельной концовке.
На все, как известно, воля Божья, и сомневаться в правильности божьих поступков было бы богохульством, которое не входило в художественный замысел авторов, прикрывших свое идолопоклонство лепетом влюбленной дурочки.
Но вряд ли кто-то из кинокритиков способен ответить на роковой вопрос: почему режиссеры-человеколюбы снимают тягомотину, заставляющую усомниться в умственных способностях авторов, а произведения человеконенавистников обычно бодры, остроумны — при всей завороженности насилием не производят впечатления психической неадекватности режиссера и говорят о его недюжинной эрудиции и пылкой любви к кинематографу.
Было бы наивно надеяться, что режиссер и дальше с такой элегантностью будет перемещаться во времени, опуская утомительные и скучные подробности и останавливаясь на самых ярких случаях из жизни. Напротив, все последующие два с половиной часа содержат скрупулезнейшее, дотошнейшее хождение по мукам отца двоих детей, оставшегося без средств к существованию в разгар экономического упадка.
Слишком многие режиссеры-дебютанты — конформисты, старающиеся понравиться взрослым дядям, подыграть среднестатистическим настроениям. Илья Хржановский с невиданной для дебютанта жесткостью и мастерством снял абсолютно авторское и неподкупное кино…
Рассматривать «Мужской сезон» в плане художественности — занятие неплодотворное: фильм любопытен как социокультурное или экономическое явление, когда кинопроизводством вдруг решают заняться не специально обученные люди или фанатики какой-то идеи, а просто соскучившиеся незакомплексованные граждане с избытком финансовых возможностей
Обаяние фильма, основанного на давнем японском комиксе, в свою очередь опиравшемся на сюжет «Графа Монте-Кристо»,- в непривычной для европейского сознания смене интонаций, привольном сюжетосложении. Фильм развивается судорожно, пунктирно, логические связи — не главное, что волнует режиссера. Такая прихотливость обоснованна…
Возможно, это и есть завтрашний день кинематографа, в который дико интересно и приятно заглянуть, но окончательно переселяться туда пока не очень тянет.
Чем дальше в Анды, тем плотнее становятся неосвоенные залежи диких, стихийных коммунистов, при виде которых глаз Эрнесто Гевары загорается. «Есть у вас крестьянская организация?» — деловито спрашивает он тоном Остапа Бендера, замыслившего союз меча и орала. Такие циничные ассоциации, конечно, рождаются у человека, жившего при соцреализме и знакомого с традицией изображения будущих революционеров и диктаторов маленькими, с кудрявой головой, готовыми отдать последнюю каплю варенья безногому садовнику.
В итоге христианский фатализм ("Если ты нужен Господу, он сохранит тебе жизнь, если нет — так тому и быть») оказывается идентичен мусульманскому ("Все мы когда-нибудь умрем. На все воля Аллаха»), и после просмотра «Царства небесного» выходишь в недоумении: из-за какой ерунды могли с тех пор вдрызг разругаться представители столь близких по духу вероисповеданий.
Возможно, настоящие педофилы в действительности мало похожи на тех артистичных пижонов и демонических харизматиков, какими они предстают в художественной литературе, а чаще выглядят такими вот неприметными, зашуганными, молчаливыми аутистами, как Кевин Бейкон в «Дровосеке».
