Каттон и де Уайлд не пытаются насильно привить эпохе Регентства современную повестку. Конечно, они разделяют мнение самой Остин о том, что женщине — как и мужчине — лучше быть богатой и здоровой, но, как и она, понимают, что в XIX веке это был вопрос везения, а не выбора.
Выпуклая, с множеством ярких деталей проза Яхиной на экране превратилась в набор картонных декораций и схематичных персонажей.
При этом, несмотря на политическую заряженность, «Охота» остается крепким образцом жанра «игры на выживание», остроумно обыгрывая все его штампы и клише. Авторы с первых минут ловко обманывают зрительские ожидания, а экономный хронометраж 90 минут не дает заскучать.
«Белый, белый день» — тот редчайший случай в современном кино, когда претензии не кажутся претенциозными, метафизика органична, а поиски героем справедливости и скорбь по утраченному раю вызывают не глухое раздражение, а человеческое сочувствие.
Но в чем драматизм этой истории? С популярным советским артистом обращаются как с вещью, как с государственной собственностью. Его «отдают» или «не отдают», им «делятся» и им «обеспечивают». Каково все это осознавать самому Магомаеву?
Переварить фильм можно, только лишившись памяти о великолепных героях фильма Пола Верхувена, которых Дизель со товарищи имитируют на уровне колхозной самодеятельности. В своем роде уникальный фильм: его идеальный зритель — его же герой, человек без памяти.
Курзель снимает не байопик и уж тем более не романтическую балладу, а деконструкцию мифа, одновременно погружая зрителя в голое бесприютное пространство австралийских пустошей и облако актуальных хештегов: токсичная маскулинность, гендерная флюидность, постправда, #MeToo.
Как и сам Порумбою, с одной стороны, он снимает вполне традиционный жанровый фильм про полицейских и воров, с другой — не дает забыть о том, что это кино в контексте другого кино. Здесь нет случайных деталей.
Профессиональные достижения гримеров затмили в фильме и саму историю, и ее героинь и антигероев, и даже правильную мораль.
То, что раскрашенный холст, картон и гипс былых времен переведены в цифровой формат, никак не делает «1917» «фильмом будущего», каким его замыслили авторы.
Вся эта фактура погребает зрителя под собой, оглушает звуками, образами, кажется, даже запахами, но совершенно не пугает — впрочем, Эггерс, кажется, и не ставит перед собой такую задачу. И в итоге «Маяк» оказывается не столько хоррором, сколько психологическим триллером.
Конфликты в этом фильме представлены с крайней степенью деликатности и легко разрешаются, не успев достигнуть кульминации. Но, как это ни странно, ощущения легковесности не возникает
Здесь нет гениальных аутистов со сверхспособностями, которых так любят показывать в кино, есть больные люди, вполне способные причинить вред себе и окружающим. Как говорит мать Жозефа, «они милые, когда маленькие, но когда они вырастают, на них начинают смотреть совсем по-другому»,- и это та реальность, которую авторы фильма нисколько не пытаются приукрасить.
В основном смеяться предлагается над чередой моральных и физических унижений, которым подвергается мажор, что должно создавать у зрителей приятное ощущение, что справедливость — в самой простой и понятной форме «око за око» — все-таки существует.
Фильм, который должен был стать грандиозным прощанием с эпохой, не выдерживает такого груза ответственности.
Самым увлекательным оказывается не угадывание первоисточников, а то, как в условных жанровых структурах отражается реальная жизнь самой населенной страны мира.
Персонажи вышли настолько неравнозначными, что никакой «войны» между ними в итоге не получается, а итоговый результат похож на красиво проиллюстрированную и при этом значительно сокращенную статью в «Википедии» с парой экскурсов в электрофизику.
Беллоккьо ничуть не романтизирует мафию, показывая ее как сборище жестоких психопатов, одержимых даже не деньгами, а властью.
Пока рано говорить, есть ли в новом «Холодном сердце» шлягер с потенциалом, сравнимым с «Отпусти и забудь». Но когда Олаф говорит голосом Пенкина «Не могу сердиться, мой симпампусик!» — это само по себе хит.
Народ наверняка оценит фильм Пармас по достоинству: от души отсмеется и быстро забудет. Так ведь шедевра на все времена никто и не обещал.
Ничего страшного в кадре не происходит, но нервический саундтрек, намеренно контрастирующий с выверенным, стерильным изображением, и всполохи болезненно яркого красного цвета на общем спокойном фоне создают неотвязное ощущение тревоги.
Тех, кто за шесть лет полюбил обитателей Даунтона как родных, новая встреча с ними, конечно же, порадует. Остальных же на этот аристократический прием и не приглашали.
Эммерих уговаривает поверить в катастрофическую версию событий. Каждый бомбардировщик, пикирующий на японский авианосец, кажется последней надеждой Америки. Каждый солдат — ее последним защитником.
Шик северного нуара в том, что играет он вопреки всем правилам.
Сделав героем великого скульптора, Андрей Кончаловский высказался на более общую тему «художник и власть».
