Российский комедийный цех продолжает клепать мутантов, ухитряющихся сочетать редкие вспышки обаяния и протяженные минуты отвращения, человеческую кожу и пластмассу.
В конце этого неровного, эмоционального, местами будто специально фальшивящего кино возникает внезапное ощущение, что Ван Сент знает об этой жизни немного больше, чем мы с вами.
Беспомощность ленты состоит в том, что автор посчитал нужным довести и без того слабые драматургические приемы чуть ли не до пошлости. При этом он предпочитает не замечать, что среди прописных истин и завораживающих визуальных красот веет смрадом истлевшего остова духоподъемного семейного кино — того мастодонта, которым «Альфа» так хочет быть и который уже давно никому не интересен.
Самоучка из Мексики, некогда считавшийся лидером метафизического кино и прямым последователем Тарковского, снял свое «Древо жизни» на мексиканской земле: три часа невыносимых человеческих страстей, поданных с максимально одухотворенным лицом.
Постановщик забил на всякий спорт и душевность и вместо этого принялся снимать стандартную пошлую комедию из начала нулевых с шутками про «дымящийся кукан», про толщину струи мочи и прочее в таком духе.
Скромный по средствам фильм удачно балансирует между жанрами ромкома и мелодрамы, между меланхоличностью и фарсом, между своими мексиканским и американским сеттингами, наконец — между сочувствием обоим экранным супругам
Конечно, набрав в группу таких исполнителей, трудно было получить что-то безнадежное, и актеры таки вытаскивают все саспенс-сцены своей психологической игрой. Но сюжет допускает слишком много лишних движений в одних местах и, напротив, неправдоподобно зависает в других, напряжение то и дело рвется, и постоянные сбои не дают состояться нормальному мейнстрим-боевику
«Гоголь. Вий» сохранил и приумножил все достоинства первой части: после него все так же хочется узнать, что дальше.
Самое поразительное в «Капернауме», пожалуй — это ощущение света, остающееся после него. В нем нет безнадежности и окончательных приговоров человечеству. Наоборот: «Капернаум» едва ли не гимн гуманизму.
В таких случаях принято все списывать на незрелость нашей индустрии: мол, фильмы ужасов (триллеры, катастрофы) в советское время у нас не снимали, поэтому опыта работы с жанром у нас кот наплакал. Однако фразу про этого малоопытного кота, который что-то там не наплакал, мы слышим уже лет двадцать, так что за это время зверушка могла бы давно утопиться в собственных слезах.
Не надо воспринимать историю киргизской мигрантки как провокацию или чернуху. Сергей Дворцевой не миндальничает с проблемой и ведет себя предельно жестко, однако желания спекулировать на теме и демонстрировать на экране все цвета черного у него нет. Его камера лишь фиксирует то, что видит.
Имея прекрасные выходные данные, в том числе ритмичный монтажный ряд и мастерскую работу оператора, драматургически «Девочка» все же не дотягивает в полной мере до настоящего откровения — ни как картина о трудностях взросления, ни, что более важно, как полноценный квир-портрет.
И актрисы, и режиссер, и сценаристы рассказывают прежде всего о том, что даже истинная любовь не выдерживает столкновения с чужой неуверенностью, историю кромешного одиночества — и умудряются не сфальшивить нигде.
Тем не менее самое слабое место «Спенсер» — это сама принцесса Диана. Да простят нам эти слова фанаты Кристен Стюарт, но это далеко не лучшая ее роль.
Сознательно играя в жанровое кино в самом начале, режиссер Шон Бэйкер не превращает историю в красивую сказку с хеппи-эндом, а создает трогательную гуманистическую историю о маленьком человеке.
Герои получаются шаблонными, попытки шутить — неловкими, а ощущения войны так и не возникает. Живое чувство упирается в броню штампов и не может ее пробить. В итоге отличная идея оборачивается очередным кинопшиком.
По сути, Сарик Андреасян снял фильм-плач, фильм-истерику, и сделал это настолько топорно, что на фоне «Непрощенного» даже проходной проект Эллиотта Лестера и Даррена Аронофски превращается во вполне смотрибельное кино.
Обычная для Голливуда ситуация: унылый приквел спин-оффа известной хоррорной франшизы.
Столкновение зануды, который все планирует, и убийцы, который плывет по течению, приводит к неожиданному противостоянию жизненных парадигм: стабильность против хаоса, самоограничения против выгорания. Такой прием кажется даже слишком изящным для такого не самого примечательного фильма.
К концу такой пытки можно испытать даже некоторое подобие стокгольмского синдрома, несмело хихикнув над стотысячным по счету плохим каламбуром, но этот пугающий жизненный опыт будет доступен, хочется надеяться, только российским критикам, которые смотрели это кино по службе.
Парадоксальным образом эта картина, где все в конечном итоге перестает существовать (по крайней мере, в привычном понимании), рассказывает именно о жизни — а конкретно о том, что человек сможет перейти на новую ступень бытия, только когда окончательно порвет с самим собой, слившись с горизонтом событий.
Фильм показывает, насколько опасно возводить кумиров во всякой стезе. Ведь кумир в любой момент может обернуться злым деревянным идолом.
Постановщик снял до мозга костей британский фильм — интеллигентный, лиричный и крайне живописный.
Из двух дошедших до нас писем, в которых мисс Остин упоминает некоего Тома Лефроя, Джэрролд вытянул историю такой трагической любви, которая счастливым героям ее романов и не приснилась бы.
Такое впечатление, что Кончаловский со Смирновой поняли «Малхолланд драйв» как искреннюю сатиру на голливудские нравы и попытались снять то же самое на родном материале. Вышло чем-то похоже, хотя все это напрочь лишено линчевской мистики и выглядит сплошным моветоном.
