Во всех смыслах прекрасная картина Соррентино — о том, как важно и спасительно бывает отшучиваться, особенно когда о тебе думают Бог знает что.
«Злая» — фильм пусть временами и увлекательный, но по блеклости художественной мысли едва отличающийся от видеоверсии исходного спектакля.
Второй «Гладиатор», может, и не самый задорный (и, тем более, удачный) фильм Скотта за последние годы, но это остроумное и забойное зрелище, все еще способное разбудить азартную увлеченность, которую обычно испытывали зрители на арене Колизея.
Фильм Ридингер это искаженная детская греза вчерашнего ребенка, выросшего на показах реалити (не обошлось и без тиктока) и сформировавшего себя на архетипе склочной, проблемной, но искренней девахи с экрана, которая белугой ревет на интервью после пьяной драки.
При всей напускной серьезности «Арман» больше напоминает курсовую.
Почти каждого, кто окружает Бейли, Арнольд пишет ласковыми штрихами. Кроме Берда — он манипулятивная надстройка, по-своему трогательная (Роговский, все же, хороший артист), но возводящая арт в беспонтовый янг-эдалт.
В «Последнем танце» нет режиссуры, зато Харди великолепно страдает от похмелья и по методе Станиславского выглядит так, будто все эти годы и правда жил с симбиотом.
С точки зрения психологизма Наоми Скотт, героически-истерически выдерживающая любой позорный эпизод, в котором вязнет ее героиня, проделывает объем работы в несколько сот раз сложнее любой перемены мест слагаемых в «Субстанции».
Если уж говорить о заслугах, то андеграундный переворот, устроенный SNL, требует более объемного комментария, которым Райтман пренебрегает, предлагая элементарное словесное противопоставление старого и нового, лишенного структуры контркультурного междусобойчика, с редкими перебивками на реконструкции классических номеров.
Между трепетным частным (торжеством новой чувствительности андроида) и общим авторы «Робота» зачем-то слишком долго трясутся над воспитанием духа коллективизма.
Стать частью системы, занимаясь все той же эксплуатацией, не равно ее приручить — касается это и взаимоотношений Кравиц с жанром.
В версии, выкатившейся с блумовского конвейера, тоже не было бы особой необходимости — не отдувайся в кадре за всю широту наглой британской души артист МакЭвой.
Сейчас, в 2024-м, — «Место» не более чем путаный южно-готический дремучий жутик с непоследовательным чередованием реального и ирреального.
Дальше иллюстративной миниатюры Серебренников не останавливается ни на одной ипостаси Лимонова, заставляя Уишоу талантливо играть страдающее ради писательства облако в штанах.
Тоскливо на этом творческом вечере лишь от того, что при страстности реакционной речи Фрэнсис продолжает изъясняться на языке 70-х/80-х в эру изменившегося кинослова, тем самым окончательно проигрывая времени.
Актриса Салдана единственная, кто начиняет происходящее энергией, и когда Одиар смещает ее на второй план, переключаясь на других своих героинь, фильм попросту теряет субъектность, превращаясь в показ мод Saint Laurent, темой вечера которого оказалась Латинская Америка.
Жизнеописание города дается режиссеру едва ли не свободнее, чем опись страданий своего героя.
«Дагомея» распадается на две самостоятельные части — искусствоведческое эссе и лайвстрим из дискуссионного кружка про языковое колониальное рабство и самоопределение.
В конце концов, каждый из его несчастных бедолаг перестает притворяться — и то, как зафиксирован этот болючий процесс в «Аноре», придает ей щемящей искренности, преодолевающей все языковые несовершенства.
«Ловушка» с ее вульгарным, вызывающе комичным насилием, велеречивым сарказмом и морально-этической неопределенностью, бесспорно, очередной экспириенс.
У Альвареса плохо со всем, что отличало индивидуальность его предшественников.
В реальности любая ода воображению блекнет, если на режиссерском мостике не стоит какой-нибудь мощный визионер.
Не считая режиссерского трепета к знакомым с детства краям, романтическое напряжение в кадре попеременно стремится к нулю — видимо, заземлило в полях.
Тридцать лет назад все те же два часа Йоханссон и Татум бы поочередно отпускали остроты и миловались — и это точно было бы классное кино.
Лайвли же, если кого-то и выбирает, то свое отражение — ее авторитарное творческое влияние сводится к узурпации большинства крупных планов не только на «оскаровский» плач, но и для того, чтобы подсветить наряды, аксессуары и устрашающие позолоченные шпильки.
