Рассуждая о философии фолка, один из персонажей подмечает, мол, можно грустить или же спеть об этом — в случае «Звука» что-то не заладилось и с ритмом, и с чувством.
В других руках, да в 70-х, это был бы хит.
Фильм Злотовски в своем гипнотическом запале рад обманывать. Ведь лукаво наше подсознание и не менее изменчива жизнь.
«На посошок» — абсурдистско-запойный фильм о том, как большинство итальянцев застряли в лимбе локального эпикурейства, не замечая, что они теряют страну в ее каноническом обличии.
Фильм Триера — смешной, сентиментальный и ценный. Он полон грандиозных в своей литературной поэтичности деталей, которые ломают последние перегородки между жизнью и жизнью в кино.
Удручающее мелководье для фильма, в котором прямым текстом проговаривается, что «воображение — это море».
В приверженности Нью-Йорку Йоханссон наследует Аллену, а в амбиции пропорционально совместить как саркастичность, так и светлую грусть — Александру Пэйну, в «Небраске» (2013) которого десять лет назад так же блистала Скуибб. Но запала остроумия хватает лишь на первые пару манхэттенских деньков.
Типовые гэги со сгоревшими бровями или Кэри, прилежно заботящимся о многочисленных (нынешних и бывших) любовниках Эшли, не отменяют общего тона жалобного занудства, убийственного для либидо любого ромкома.
«Не надо стараться», — подмечает ближе к кульминации Лоуренс. Рэмси, кажется, и не думала. Ей куда важнее (в своем исполнении) кавернуть на титрах Joy Division.
Сам фильм становится монументом, способным из неизвестного сделать великого, манифестируя элементарную мысль: сердце не мрамор даже у самых упрямых идеалистов.
Молль с тоской замечает — в нашу эпоху неоспоримый видеофакт может стать лишь поводом для демагогии и споров об ангажированности экспертной оценки. Вот и получается, что прока от таких доказательств столько же, сколько от кошачьих рилсов, которыми, впав в отчаяние, утешается героиня.
«Я люблю Перу» — заразительный приятельский вымысел с характерным терапевтическим подтекстом.
Впрочем, непривычно забавные абсурдистские прибаутки, в которых Астер подтрунивает над всем спектром идеологических радикалов, вынужденно соседствуют в злоключениях Кросса с дефолтными режиссерскими маниями. Mommy issues.
В отличие от «Гуд бай, Берлин» (2016), «Амрум» не шебутное роуд-муви воспитания, а что-то среднее между «Кортиком» Катаева и «Денискиными рассказами» Драгунского — с учетом сеттинга, конечно.
Режиссер монтажа Бэйкер жалеет материал (так было и с «Анорой»), поэтому «Левша» напоминает распухший укромный ящик И-Цзин, где она складирует заколки и прочую манящую ерунду, непоседливо заимствованную с прилавков детской «дьявольской» рукой.
Как бы ни нагнетала Шелински, «Звук» — ложно трансцендентальный фильм.
Движущей силой этой экспедиции мог бы стать пытливый взгляд грандиозного артиста Гилева, но Архипов упрямо пытается впихнуть планетарную органику исполнителя роли Беренцева в спичечный коробок, по которому тот неустанно стучит, когда залипает наяву.
«Неаполь» — нездешне размашистый краудплежер для детей и юношества, событий которого хватило бы на мини-сериал.
При всей эффектности стилизации, содержательная ревизия «Золушки» остается недалека от лайтовых иронически-фривольных фантазий польского постановщика Валериана Боровчика.
Даже с бюджетом блокбастера Чжун Хо остается робким подростком, который не может поставить зубастую классовую сатиру, чего уж говорить про то, чтобы довести до ума наметившийся на шаттле менаж-а-труа.
После всех готических («Белоснежка и охотник», 2012) и постмодернистских («Белоснежка: Месть гномов», 2012) перевертышей, по велению студии Уэббу приходится пересказывать хит 1937-го во всем его архаичном событийном и концептуальном унынии.
Также непоследовательно, по неопытности причастных, «Новичок» петляет между стриминговым пилотом и «Заложницей» (2008) для техногенного поколения.
Наблюдать за этой вопиющей безвкусицей так же упоительно, как и слушать произнесенные с фирменной невозмутимостью Стэйтем-мудрости.
В конце 80-х «Пассажир» был бы хитом, сегодня — раздражающий курьез с красивым, пусть и понтовым финалом.
Увы, «Шоугерл» так и остается на позиции никудышного кабаре, которое искрится парижским шиком и блеском в глазах одной единственной Шелли.
