Нетрудно поверить в сообщество, где все млеют от Аманды Сейфрид, а вот не выпасть из здешней условности куда сложнее.
Только вот бьет этот фильм, увы, понарошку, какие уж тут заслуженные пояса и кубки.
Все это очень просто, но нужно так же, как иной раз необходимы часы в тишине и покое, наедине с таким молчаливым другом.
Непривычно мудрая и успокоительная картина Джармуша сродни unexpected money, которые подбрасывает отцу Джефф, — непредвиденная, маленькая радость, которую стоит с легкостью принять и расстаться.
Драматургическая новация продемонстрировать известный сюжет с двух перспектив перестает работать, стоит только герою Элорди открыть рот, чтобы связно объяснить, зачем ему понадобился полудохлый создатель.
При всем безусловном кустарном очаровании этой постдекамероновской забавы она заслуживала либо монументальной многосерийной, либо же просто не такой ленивой огранки.
«Провод», он же мертвецкая петля, накинут на шею не зрителю фильма, а гипотетической публике телевизионного реалити, участником которого становятся Киритцис и Дики.
Вроде бы напрашивается байка об идеальном самозванце, том самом хрестоматийном «парне, который пришел на прослушивание за компанию и победил», однако перед нами — как упоминается в одной из сцен — empty vessel (пустой сосуд), только украшенный барельефом Клуни.
«Поздняя слава» — фильм скромный, застенчивый в своей обыденности, как, сделанное во время вечерней прогулки по родным местам открытие, которое никого и не удивит, кроме тебя.
Конечно, к финалу Холли поднатореет в вопросах принятия себя, но располагающий к метакульбитам зачин со своим детским двойником (для которого эта жизнь пока еще не потеряна) так и останется несбывшимся фильмом.
Постановщик спасает посредственный текст, из последних эстетических сил — любуется руками своих артистов, будто он Брессон, и до дискомфорта сверхкрупно разглядывает их лица. Однако что поделаешь, если в кадре звучит претенциозно-дискуссионная чушь, будто бы сгенерированная лишь для того, чтобы казаться реакционной, а на деле в своей невозмутимости безнадежно банальной.
Вплоть до удручающей финальной трети это кино взаправду тревожит недосказанностью, манящей что идеальная чернота за дверью заветного дома, чьи окна неспроста обклеены газетными вырезками. Жаль, что за порогом по итогу оказывается лишь средней руки квест-комната.
«Супермен» — сеанс грандиозного саморазоблачения, ведь здешний Кент это и есть Джеймс Ганн. Несдержанный, политически заряженный и обидчивый инфантил.
Это кино настолько безопасное, что в качестве кульминационного гэга сводит четверку над установкой автомобильного детского кресла.
Проходя один круг за другим, Хейс стремится преисполниться и выйти на идеалистически невесомое восприятие трассы как взлетной полосы — может, F1 и не парит все время, но пару раз уж точно отрывается от земли.
Даже по нынешним меркам это милый пустяк, который был перехайплен в силу современной комической травоядности.
Базовая проблема франшизы особенно очевидна при просмотре «Возрождения». Серия, будто бы созданная для изнурительного survival-кошмара наподобие любой из частей «Чужого», вновь и вновь сводится к приключенческим бродилкам для школьного возраста.
«Молоко» не набрало даже комнатной температуры.
ДеБлуа работает на компетентном сентиментальном автоматизме — он-то знает, в чем манипулятивный секрет улыбки Джоконды Беззубика.
С приходом МакКуори франшиза превратилась в мэшап хайлайтов предыдущих частей. Перерезание проводов. Бесконечные погони. Каскадерские подвиги, исполняемые неторопливо, как на трапеции в цирке. Ладно выйти на бис раз. Ладно два. Ладно три! Но к финалу хотелось бы чего-нибудь посерьезней.
В «Громовержцах» нет конкретного злодея, потому что бороться здешним аутсайдерам придется со своей тоской, а она, депрессивная сволочь, изживается со свету едва ли легче, чем Танос.
Пока авторы новых «Пунктов», вместо того чтобы резвиться как в последний раз, продолжают оглядываться на предшественников, они так и будут наступать на одни и те же грабли. Буквально.
Увы, удачнее пещерной аналогии в кадре больше ничего не появляется, потому что все дороги Нью-Йорка упрямо ведут режиссера к Музею естественной истории.
Под сирену виолончели в «Исчезновении» Серебреников без особой надобности препарирует обезличенный силуэт.
Поток впечатлений едва заметно переходит в русло утраченного времени, и замедлить его ход, по мнению Клапиша, способен лишь визуальный медиум, поэтому в «Цветах» сосуществуют и живопись, и фотография, и видео. Режиссера влечет момент первооткрывательства, только он побуждает чувствовать столь остро и волнительно.
