«Приключение» — удивительный фильм-экспириенс.
Неудивительно, что получив скомканный листок оригами вместо семейной крайм-саги, чувствуешь себя так, будто и тебя развели местные кидалы. Ведь как подметил Гэри: «Они просят 125 тысяч, мы принесем 60, это Нью-Йорк».
Эта нарочито ненарративная, иногда непроходимо глупая, но невыносимо стильная картина — зеркало, напоминание режиссера самому себе о том, что есть его мир.
Наследуя традиции Патриса Шеро, режиссер разводит хор печальных голосов по всей сцене свадебной гулянки. У каждого из его любимцев — как в значении фаворитов-артистов, так и персонажей — будет свой выход к лучу прожектора, особенный момент, когда не нужно будет прикидываться кем-то еще.
Вероятно, теперь не найти более подходящей кандидатуры для съемок арт-киноверсии мультсериала «Ох уж эти детки», нежели Дюмон — ведь в его послужном списке челленджей по работе с непрофессиональными артистами непобежденными остались разве что головастики в памперсах.
Педро беззастенчиво признается — да, я люблю кино больше тех, с кем сплю. И на протяжении почти двух часов «Горького Рождества» демонстрирует почему. Ноль осуждения, 100% понимания.
«Полный Фил», которому куда больше подошла бы локализация «Фуфел» (обманщиком, конечно, прежде всего выступает сам режиссер), — по меркам Дюпье, кино выдуманное на креативно-энергосберегающем ресурсе.
Ривилис впечатляет наследственностью, умело развивая широкий стиль Вендерса и Ван Сента времен «Личного штата Айдахо». Но при всех интуитивных реверансах это кино столь самобытное, что при его просмотре нетрудно захлебнуться в здешней образности, музыкальности и тоске, о которой писали Фитцджеральд и все тот же Клейст.
«Человек» — эфемерен, как объятие на танцполе, начавшееся со случайного взгляда. Как агония (прежде всего страстная) человека, ненадолго вернувшегося с того света после пневмонии и готового сгореть изнутри за пару театральных прогонов.
Любовь здесь образует электромагнитное поле такой силы, что затмевает реальность. Побуждая художников выходить за границы украшающего стену портрета А4 и писать на обоях, а ярмарочных артисток беспокойно спать, мучаясь наважденческими фантазиями.
Собранный по всем канонам в меру сентиментального, неглупого и болтливого кино про взросление, «Тусовщик» интуитивно задерживается за полшага до морализаторства, будто уходя с вечеринки на пике, пока она не выдохлась с концами.
Вопреки бездне, которую теперь дисгармонией носит с собой Люси, это легчайший и… нежный фильм, сводящий мрак и свет в одной точке — плачущей Сейду. «Монстр» — ее очередная tour de force роль, ведь она буквально воплощает битловскую Lucy in the sky, большую часть времени пытаясь в кадре преодолеть эту невыносимую тяжесть гравитации тоски и вознестись.
Творчество — это все же еще и авторский текст — поэтому, разглядывая в мерцании проектора силуэт Шенбрун, можно углядеть лишь гадливое кокетство. Легко, прибедняясь, казаться слабым и уязвимым.
Картина Лукаса не поражает до глубины сердца, но достоверно отражает радости томительного процесса предчувствия абсолютного счастья.
В череде таких актерских этюдов прекрасно раскрывается артист Касас и окончательно теряется функциональный Серхио. Славный тренинг, только фильм не задался.
Фильм Олеотто раскрывается как нечаянная история из серии «был еще такой случай…». Эта чудаковатая сельская фантазия, с подпольными боями в списанной шахте, одиссеей факапов с собакой и отъявленным сборищем психически нестабильных соседей, умудряется быть очаровательной вопреки.
Однако в своей доведенной до автоматизма простоте режиссер сам стал напоминать Сон-ми, застрявшую в немецком кафе, вынужденную ходить в разговорах по кругу.
Блестючий фильм, пусть и больше похож на стекляшку, нежели на hidden gem.
Любовное настроение, обязывающее к неловкостям, безумствам и спонтанности, в целом ощущается токсичным и лихорадочным во времени, когда «напоказ» проводятся не только свадьбы, но и планируется вся жизнь.
Впрочем, во всем этом благостном чудачестве есть одна и правда здоровая истина. Жить иначе как «на удачу» (термин Hail Mary — из американского футбола, когда нечего терять и бьют вслепую, на авось) сейчас не приходится.
В конце концов, посыл Гозлана ограничивается тем, что коучинг — это, конечно, плохо, но посмотрите, как Нинэ умеет красоваться. Умеет. Сквозь измену и слезы.
Пушистые и обаятельные «Прыгуны» побуждают беречь природу, любить бабушек и ласково шерить смартфон с питомцами — тема межвидовой коммуникации посредством эмодзи остается преступно недосказанной. Но чем больше наблюдаешь за этой зверушкой в естественной среде обитания, тем более очевидными оказываются и лаги, и бугрящиеся на хвосте или ушах шестеренки.
Содержание определяет любовь, и раз намерился жить в золотой клетке — Форд рифмует тюремную решетку и едва отличимые от нее ворота семейного гнездышка Редфеллоу — принимай и нагайну под боком, которая укусит, стоит дать слабину.
Уильямсон в Вудсборо с самого первого звонка, поэтому в «семерке» он охотно отвлекается от подросткового трепа на родительский и экзистенциальный кризис Сидни. И для режиссера, и для Кэмпбелл «призрачное лицо» — общая травма, поэтому им куда важнее подобрать нужные слова для тех, кому придется передать ее по наследству.
Рандомный думскролинг в три часа ночи и то будет потревожнее.
