Один из самых известных японских фильмов. Это сказка. Для европейцев правда чересчур жестокая, но таковы уж эти япошки. Гончар поехал в город продавать керамику, чтобы как-то прокормить жену и сына. А в это время еще война идет - опасное путешествие! В городе оказалось, что посуду ремесленника оценила самая прекрасная и знатная дама. Да не только посуду оценила, а еще и полюбила этого мужчину. Она нарекла его своим мужем и оставила у себя. А он не особо и сопротивлялся. Ни разу не пытался сказать обольстительнице, что женат. Закончился этот рай довольно необычно. Как именно - рассказывать не буду. Но скажу, что первая жена простила своего супруга, несмотря ни на что.
Вообще прощение - пожалуй, лейтмотив фильма. Ведь параллельно развивается и другая сюжетная линия. Наш ремесленник дружит с еще одной семейной парой, которые тоже изготавливают керамику. Но у того мужчины мечта всей жизни стать самураем. И вот судьба дарит ему такой шанс. Ради этого он готов бросить и забыть свою жену, что в общем-то и делает. Муж становится великим человеком, а жене в это же время приходится стать проституткой. Однажды супруги случайно встречаются. Жена предлагает ему заплатить ей за ночь. В итоге муж понимает, что он натворил, бросает свое самурайство и возвращается домой. А жена его прощает.
Хороший фильм, добрый, хотя местами и жестокий. Особенно хорошо сделан финал. Очень нетривиальный. Не буду здесь пересказывать, хотя так и подмывает это сделать)
Издревле, хотя и негласно, кинематограф Японии(да и Азии вцелом) делился условно на мужской и женский, по лейтмотивной подаче. Первый предполагал собой достаточно агрессивную форму проекции: военно-исторические эпосы(дзидайгеки), самурайские фильмы(тямбара или кэнгэки), гангстерское кино(якудза-эйга) и ужасы(кайдзю), при этом, они явно заимствовали стилистические обороты западного кино. Второй же, шёл от традиций театров Кабуки и Но, с их неспешной ритуальностью и мифическим символизмом, наследуя более национальные мотивы и прорастая в такие жанры, как сёсимингэки(реалистичная драма) и дзёсэйэйга(мелодрамы о нелёгких судьбах женщин).
Художественные картины Кэндзи Мидзогути обладают заметным женским началом, недаром философ Жиль Делёз сравнивал его с драматургом Пьером Корнелем, писавшим свои трагедии с позиции 'женского взгляда'. При этом, режиссёрский почерк японца был противоположен театральным условностям, отдавая дань изобразительному стилю воплощения. Выводя окуляр кинокамеры за пределы душных павильонов студии Дайэй, он изыскано редуцировал природную натуру страны восходящего солнца в изящество кадра.
Средневековая притча-сказка 'Сказки туманной луны после дождя' закрепила за Мидзогути славу главного островного киносэнсэя, умеющего соединить экспрессионизм фантастики и пластику реализма. Упражняясь в малой форме, он довёл эту свою ленту до 'широкоэкранного размаха', спроецировав религиозный и мистический опыт на банальные обывательские будни.
Здесь абсолютно отсутствует образная перспектива, но это скорее свойство умудрённой 'перезрелости' азиатского искусства, освобождающего пространство изображения от напускной объективности и выносящего текстуальностью метафизический центр. Как опытный портной, японец ткёт плащаницу экрана из сцен-грёз, сводя мёртвых и живых в единой ирреально-пограничной действительности.
Снимая все смежные планы фильма под одним углом, он заставляет зрителя постигать архитектонику реальности, не как истинность бытия, а как правдоподобие казания. Тут нет, как прикладной ширмы Запада, так и разложившегося национального сознания пост-Хиросимы. А есть всего лишь личностная манера художника-каллиграфа, проводящего прямую линию между памятью дремучего прошлого и декоративностью настоящего.
Сказки туманной луны после дождя- один из двух фильмов Кэндзи Мидзогути, получивших наивысшее мировое признание, частенько попадает в списки любимых и значимых фильмов, составляемые маститыми режиссерами. Однако все чаще о нем говорят как о кино, обладающем безусловной художественной ценностью, эстетической идеальностью, но, увы и ах, все больше теряющем актуальность. Возьму на себя смелость опровергнуть это утверждение.
Герои этой истории -двое крестьян, живущих в смутные времена. Гражданская война в Японии 16-ого века набирает обороты, разоряя одних, и обогащая других. Сельчане видят в этом всеобщем хаосе шанс изменить свою жизнь к лучшему, направляют свои стопы в город, пытаясь оседлать удачу. Один охвачен жаждой быстрых денег, которые вполне возможно получить от торговли, вдруг набравшей обороты. Другой ищет славы и военных подвигов, которые позволят изменить социальный статус. Разве это не реальности сегодняшнего дня? На военных конфликтах сделано в 20-ом столетии, и делается по сей день, не одна тысяча состояний. Политическая и социальная неопределенность постоянно дает шансы кому-то вылезти из грязи в князи.
Мечтая о подвигах, мужчины напрочь забывают о всякой личной ответственности. Пока они реализовывают свои желания, их жены страдают. Режиссер противопоставляет мужчинам женщин. Если первые не способны просчитать последствия сиюминутных поступков и мыслят все больше журавлями в небе, не бояться разрушений, то вторые изначально понимают прелесть обладания синицами в руках, стремятся к гармонии в отношениях, миру и спокойствию. Разве это не суть основных противоречий между полами? И они останутся вне зависимости от того насколько уйдет вперед в своем развитии человечество.
Непутевым искателям приключений фортуна, конечно же, подбрасывает сначала лакомые кусочки, увлекая все больше, а потом подменяет их иллюзиями. Нереальное переплетается с действительностью. Призраки поселяются среди людей, и становятся частью истории и средством обольщения. Они не воспринимаются чем-то чужеродным. Ведь фильм снят по двум квайданам гения японских «повествований о необычайном» Уэда Акинари. Да, здесь заблуждения принимают потустороннюю форму, но ведь они нато и заблуждения, чтобы противоречить тому, что есть на самом деле. А как часто каждому из нас приходится принимать желаемое за действительное!..
Стержень всего показанного в этой картине- буддистская идея кармы. И, разумеется, герои получит свою долю последствий и наказаний. Лишь путь страданий выведет каждого из крестьян на ровную дорогу. Жизненный урок их будет оплачен слабейшими и мудрейшими- их женами. Думаю, каждый знает не понаслышке, насколько часто за ошибки приходится платить не тому, кто их совершил, а его близким.
Кэндзи Мидзогути разворачивает перед зрителем старинный свиток с честным, немного простодушным и житейски справедливым для всех времен сказанием, написанным каллиграфическим кино-почерком. А своей особенной манерой съемки, когда камера двигается горизонтально из одного пространства в другое, соединяя в одно целое волшебное и бытовое без всякого монтажа лишь укрепляет уверенность зрителя в актуальности увиденного.
Поразительно, как в этом фильме сильны традиции японского театра, иллюзорная грань между двумя видами искусства временами просто исчезает. Для нас, мало что смыслящих в национальной культуре Японии, смешны хаотичность и нелепость движений актеров, кажущихся театральными, вызывающими лишь пренебрежительное пожатие плечами. Обратно, представьте, как оценил бы японец, для которого западные люди все на одно лицо, советский или голливудский поцелуй середины 20 века. Разве могут эти пошлецы снимать серьезное кино? – что-то вроде этого.
Этот фильм – послевоенная полусинтоическая, полубуддистская притча для современников, атмосфера средневековья здесь весьма условна, так же, как условны сказочные или мистические мотивы. Послевоенное время, жестокое и унизительное поражение в войне, а главное, продолжающиеся судебные процессы над военными преступниками, многие из которых исповедовали кодекс бусидо, развенчали доблесть, казалось бы, навечно мифологизированной самурайской эпохи. Грядет война – и оживают демоны, которые извращают разными соблазнами мирно живущих и мирно сосуществующих ками – людей, умерших, духов живой и неживой природы. Алчность и тщеславие завладели душами двух мужчин, они забыли поэзию мирного труда, они не защищаются от смутного времени, от войны, не защищают своих женщин, они погружаются в нее, извлекая прибыль, отрекаясь от дома, от своего счастья – и получают зеркальное воздаяние. Кроме женщин и старцев деревни, военное время захватывает в своем безумии всех – и как послевоенная Япония, они тоже не уйдут от воздаяния, все эти ложные воины-самураи. Но как Мидзогути, певец женщин, изобразил своих героинь! Это просто осанна женскому началу, женской мудрости и терпимости, ради таких женщин глупо совершать подвиги, ради них поэтизируют обыденность и наполняют счастьем мирный труд. У нас подобным видением мира отличался поздний Пастернак.
Последние сцены фильма могут показаться неожиданными разве что на венецианском фестивале. Героине, по логике, дважды полагается превратиться в ками, и финал звучит более чем оптимистично: демоны изгнаны, мирный труд приносит благословенное успокоение, алтарь находится снаружи дома, и мальчик первую свою еду отдает матери, чтобы связь с ками не прерывалась. Мистика, не свойственная этому фильму, со всей потрясающей силой и глубиной проявляется в совершенно другой сцене: на темной озере днем в свете туманной луны плывет маленькая лодка. Мир замер, и только песня о временном пристанище до восхода солнца, пока лучи рассвета не вернут истинную реальность, скрадывает очертания лодки, почти слившихся с туманом. Это завораживающе, это мир физически ощущаемых ками, в этот материальный, плотский мир призраков, мир сеющих гибель и раздор демонов плывут забывшие свое предназначение мужчины, глухие к пророческим словам, повторяющимся на протяжении всего фильма: 'Берегите своих женщин!'
Таинственный, драматичный, завораживающий фильм. Действие развивается довольно неспешно, даже медленно, что может стать препятствием для большинства современных зрителей, привыкших к динамичным блокбастерам. Мне же такое по душе. Эта картина действительно - произведение искусства. Здесь историческая драма переплетается с мистикой, сатирическая история про крестьянина ставшего самураем перетекает в драму о брошенных своими мужьями жёнах. Мужчины в картине жаждут славы и богатства, бросают ради этого свой дом и своих женщин. Они получают то, что хотели, но губят при этом тех, кто их действительно любит. Многие зрители, как мне кажется, неправильно поняли мораль фильма. Она не про то, что не надо стремиться к славе и богатству и жить в нищете, а про то, что нельзя при этом бросать на произвол судьбы самых близких и дорогих тебе людей. Но о морали говорить не хочется. Хочется снова возвращаться к мастерской работе гримёров и операторов, к тому, как грамотно здесь использована музыка и элементы японского театра. Любовь с призраком, гражданская война в Японии, завораживающая атмосфера и суровая драма - режиссёр Кэндзи Мидзогути так ловко сплетает всё это в единое полотно, что остаётся лишь восхищаться его мастерством. Совершенно заслуженно эта картина признаётся шедевром не только в Японии, но и во всём мире.
… Когда от потоков, холмов и полей
Восходят туманы
И светит, как в дыме, луна без лучей…
В. А. Жуковский «Эолова арфа»
Эта мистическая притча Мидзогути Кэндзи является одним из самых известных японских кайданов и получила Серебряного льва на фестивале в Венеции.
XVI век, период гражданской войны. Ранняя весна. Озеро Бива провинции Оми. Два приятеля-крестьянина мечтают каждый о своем. Один, бедный горшечник, мечтает продать больше глиняной посуды и на вырученные деньги купить жене дорогое кимоно. Другой – одержим мечтой стать мужественным самураем. «Мечта должна быть великой как океан!» - говорит он. Суждено ли сбыться этим мечтам? Какую цену придется заплатить каждому за осуществление своих сокровенных желаний?
В основе фильма лежат две новеллы из сборника «Луна в тумане» Уэды Акинари – «Ночлег в камышах» и «Распутство змеи». В первой речь идет о том, как события средневековья губят простое человеческое счастье, но верность и любовь оказываются сильнее смерти. Встреча разлученных на долгие годы и тоскующих друг по другу супругов состоится, несмотря на то, что супруга уже принадлежит призрачному миру. В новелле «Распутство змеи» коварная змея принимает образ красавицы и обольщает молодого человека. Избавиться от нее ему удается только с помощью экзорциста. Благодаря блистательной работе Ёсикато Ёды, а именно с ним сотрудничал Мидзогути Кэндзи, начиная с картины «Элегия Нанива», снятой в 1936 году, и до самой смерти, в фильме «Сказки туманной луны после дождя» фантазии Уэды воссозданы в новой форме. Мидзогути не раз говорил, что сценарий определяет режиссуру. Идеи и намеки, которые режиссер подбрасывал своему сценаристу, всегда были туманны и расплывчаты, однако именно в этом и заключалась суть их совместного творчества.
Техникой Мидзогути Кэндзи является принцип «одна сцена – один монтажный кадр». Крупные планы не могут передать тончайшее, неумолимое течение, которое можно запечатлеть только с помощью сложных движений камеры. Это кинополотно выделяется тщательно продуманными длинными планами и искусным смешением реального и сверхъестественного. Но эти явления используются, чтобы исследовать тему любви, чести, чтобы рассказать о семье и долге.
«Сказки туманной луны после дождя» приводят в замешательство, удивляют и восхищают. Повествование ведется кинопоэтическим языком. Визуально фильм отличают красота и изящество. Красота его скромна и величественна одновременно. Эта картина волнует, вызывает чувства из самых потаенных глубин души. Произведения Мидзогути можно сравнить с развертывающимся по горизонтали живописным свитком — эмакимоно. В этих длинных лентах-свитках, где иллюстрации чередуются с текстом, было типичным изображение домов без крыши, где сцены предстают будто увиденные сверху. Этим стилистическим приемом широко пользуется Мидзогути. Движение камеры не только показывает предмет в наиболее выгодном свете, но участвует в драме, представляя изображаемое таким образом, чтобы вызвать восклицание зрителя. Сцена переправы на лодке через озеро тому подтверждение. Лодка появляется из тумана, словно призрачный фантом, и в то же время кадр наполняется сверхъестественным и чем-то потаенным, создается определенное настроение, чувство.
Режиссера всегда интересовала трагическая судьба женщины, ее страдания и самопожертвование. В центр внимания он ставил всепоглощающую любовь, которая спасает человека. И японские женщины у него душевнее японских мужчин и продолжают поддерживать своих мужей даже после смерти. «Я не умерла – я всегда рядом с тобой. Твоим заблуждениям конец. Ты опять стал самим собой. Вернулся в свой родной дом. Тебя ждет работа», - так говорит Мияги своему мужу. В этой драме представлено три женских архетипа: один – мягкая, кроткая и заботливая, другой – обольстительная и прекрасная, словно цветок сливы ранней весной, третий – уверенная в себе и бойкая. Всем троим дается шанс обрести свое счастье. По Мидзогути даже падшая женщина имеет на него право. Но настоящее крепкое счастье невозможно обрести в безграничном блаженстве и усладах, оно гораздо сложнее. Оно приходит незаметно в тот момент, когда выбрасываются самурайские доспехи, когда начинают чтить семейные ценности, когда человек занимается тем, что он любит и умеет лучше всего. И пока вращается гончарный круг, а в печи потрескивает огонь, счастью гончара не будет предела.
Из более чем 80 фильмов, созданных Кэндзи Мидзогути (1898-1956), всего лишь несколько известны за пределами Японии. Три из них, 'Жизнь куртизанки Охару' (1952), 'Сказки туманной луны после дождя/Ugetsu Monogatari' (1953), и 'Управляющий Сансё' (1954) получали Серебряного льва, главный приз на кинофестивале в Венеции три года подряд. Ни один режиссёр ни до, ни после него, не добился такого же успеха. Французские режиссёры Новой Волны просто обожали Мидзогути. Жан-Люк Годар назвал его лучшим режиссёром когда либо жившим - серьёзное заявление.
'Сказки туманной луны после дождя' со дня его выхода на экраны в 1953 году и победы на Венецианском Кино-фестивале, постоянно входит в списки наилучших фильмов всех времён. Почти единогласно и критики и зрители называют его шедевром. После того, как я его недавно посмотрела, я совершенно согласна с критиками. Кэндзи Мидзогути соединяет в фильме исторические события 16 века в Японии, разрываемой на части феодальными войнами, реалии из жизни простых людей, гончара и фермера и их семей и добавляет элементы волшебных сказок и историй о призраках, которых трудно отличить от смертных. Путём какого-то кинематографического волшебства, соединённые вместе, эти элементы складываются в фильм неземной красоты, который в то же время и глубокое, прочувственное размышление о реальных ценностях и о химерах. Этот фильм не уступает по эмоциональному и артистическому воздействию лучшим фильмам современника Мидзогути, Акира Куросавы, который примерно в тоже время (1950ые) выпустил свои самые известные фильмы, 'Семь Самураев' и 'Расёмон'.
С артистической точки зрения он безупречен - как в классической мраморной статуе, в нем всё соразмерно и идеально, подчинено изысканному вкусу и элегантно скомпоновано. Или сравнивая его с традиционными Японскими короткими стихотворениями, хокку и танка, каждый образ, каждая сцена полны глубокого смысла, гармонии, красоты и гуманизма. Ещё меня фильм бесконечно тронул сочувственным отношением режиссёра к женщинам, к их несправедливому, угнетённому положению в феодальном Японском (да и не только ) обществе, к их способности беззаветно и преданно любить, понимать и прощать. Финальная сцена фильма спосбна вызвать слёзы на глазах - и от красоты, и от грустной реализации, того, что так часто человек не замечает истинные сокровища, которые его окружают, принимает их как должное и проводит жизнь, гоняясь за призраками богатства и славы. Озарение приходит, но только к сожалению, слишком поздно. Я счастлива, что открыла его для себя Кэндзи Мидзогути и его творчество, пусть лучше поздно, чем никогда. Как подумаю, что прожила бы жизнь и пропустила такое чудо, прямо не по себе делается.
Данная лента Кэндзи Мидзогути исполнена глубокой народной мудростью, верой в человеческую жизнь как высшую ценность. Назидательность с которой режиссер предостерегает об опасности коренных перемен в обществе многим может показаться неуместной. История двух простых крестьянских семей пожелавших изменить свою судьбу заработав немного денег, и вовсе смахивает на библейский рассказ, повествующий о смирении. Как тут не вспомнить знаменитую притчу «О блудном сыне» давшую жизнь множеству произведений искусства. И в фильме и в Евангелие один и тот же сюжет - возращение к истокам, через страдания и лишения. Очевидно опасения режиссера связанные с изменением «лица» Японии сильны, особенно в связи с массовым переселением крестьянства после Второй мировой войны. Однако это ни в коей мере не умаляет художественную ценность ленты, напротив эмоциональная близость режиссера с разворачивающимися событиями на экране добавляет повествованию человечности. Горе главных героев, их незамысловатые радости и наивные мечты понятны не только японскому зрителю, жанр сказки с его схожестью сюжетов (достаточно вспомнить русский фольклор) обеспечивает принятие истории практически любым. Хотя и тут есть особенности: японские духи не бестелесны, а способны полностью копировать человеческую природу, тонкая грань между действительностью и сверхъестественным стирается, и делает это человек, страстно чего-то желая.
Как и другие японские режиссеры – Кэндзи Мидзогути воспевает быт. Простые деревянные лачуги благодаря теням отбрасываемых от очага так и просятся в традиционное хоку… Немаловажная деталь присущая творениям метра – воспевание женщины, наделение ее волей и душевной силой присутствует и здесь именно жены «спасают» главных героев, возвращая их домой. Раздираемая противоречиями и сомнениями человеческая сущность удовлетворена – познав невиданные для них приключения, удовлетворив жажду, которая бы жгла снова и снова. В этом главная ценность картины, не являясь философски отрешенной, она снисходительна к человеческим слабостям воспевая все то, что делает жизнь менее тягостной.
Как самый обыкновенный среднестатистический житель европейской части России я привык разделять восточную культуру как более медлительную и созерцательную. И уж никак, при таких стереотипах, не вызывает удивления призыв отринуть мелкие амбиции и корысть ради тихого поедания фиников на берегу реки и душевного слияния со вселенной.
Но мораль картины Кэндзи Мидзогути не такая. При всей красоте и поэтичности его повествования он призывает не зариться на богатство и славу лишь для того, что бы остаться у очага в зоне комфорта. Его идея близка ироничному призыву одного русского поэта не совершать ошибку, выходя из комнаты.
Подобная идея кажется абсурдной, ведь все что мы знаем о мире, все что мы имеем на сегодняшний день, в том числе и сам кинематограф, было создано или открыто такими же одержимыми безумцами, готовыми поставить на кон и свои собственные жизни, и благополучие окружающих. Призыв Мидзогути это призыв к трусости, к созданию маленького человечка, живущего в футляре повседневности.
Но столь неприемлимое для меня идейно содержание оплачено в великолепную логическую оболочку, созданную истинным мастером своего дела. И тут конечно есть все. И столь привычная тишина, и расстелающийся туман неторопливого повествования, плавно втекающего в сознание зрителя.
В фильме две сюжетных линии. В первой рассказывается о простолюдине, который очень хотел знатным самураем. Он бросил жену и отправился на поклон к могущественному человеку, но тот отверг его. Тогда он попытался взять меч и доспехи силой, но потерпел неудачу. Однако ему все-таки повезло. Увидев, что один из воинов убил важного врага, он отобрал у него его голову и, вернувшись, представил все как собственное достижение. Так он стал самураем, однако трагическая история за это время произошла с его женой. Во второй истории рассказывается о гончаре, изготавливающем посуду. Он отправился в город продавать ее, и его пригласили в дом к знатной даме. Там она соблазнила его, скрыв, что является демоном. Далее история развивается непредсказуемым образом.
Мидзогути удалось снять ленту высшей мистической пробы. Без компьютера, без спецэффектов, одной только работой с актерами и гримерами он сумел создать уникальный по воздействию на зрителя образ женщины-демона. У нее нет страшного взгляда, нет окровавленных клыков или рогов. Только странные тени над бровями, но одних их оказывается достаточно, чтобы выразить демоническую тоску женщины по мужчине. Конечно, истории Мидзогути несколько старомодны, тем не менее есть в них какая-то мифическая сила, которой обладают все средневековые сказания. Каждое движение на экране, каждый жест и каждое слово - все на своем месте. Нет ничего лишнего. Мидзогути воспевает красоту и естественность обыденной жизни, делая это со всей мощью эстетических средств. Даже несчастные люди у него как бы облагораживаются декорациями сцен, в которых они играют свои роли. Впрочем, у зрителя вряд ли возникнет чувство, что перед ним актеры, играющие роли. Режиссер добился предельного жизненного правдоподобия, даже несмотря на ощущение некоторой лубочной лакированности происходящего, которую, правда, можно списать на все ту же мифичность древности, когда мелкие частности жизни намеренно опускались, чтобы придать большее значение поступкам героев. Герои на экране ведут себя театрально, но не вычурно, и ощущение театральности быстро преодолевается, когда зрителю открывается то, что скрывалось за ней - истинность и сила человеческих переживаний и эмоций.
