Зима. Известная оперная певица Люба (Ксения Раппопорт) собирается уехать в Европу. Перед отъездом она привозит великовозрастного сына Андрея (Роман Шмаков) в старинный городок Юрьев-Польский попрощаться с малой родиной. Городок встречает их неприветливо и настороженно, но это не мешает Любе испытывать возвышенные чувства. Однако, тут происходит непредвиденное: певица не замечает, как Андрей пропадает. Был – и нету. Поиски сына ни к чему не приводят. И Люба остаётся в Юрьеве. Она теряет не только сына, но и голос, и блистательное будущее. Но взамен этого находит что-то давно утраченное, возвращается к истокам…
Этот фильм мне рекомендовали друзья, и очень его хвалили. Поэтому, доверившись их вкусу, я начала смотреть «Юрьев день» без тени сомнения, и скажу честно: начало меня изрядно порадовало. Фильм сделан крепко, талантливо, сильно. Давно такого не было в российском кино. Но чем дальше, тем больше радость моя испарялась, а появилось чувство, что зрителя насильно пихают мордой в грязь, безостановочно, унизительно. Чувство подавляющей, всепоглощающей чернухи. Мне, как автору нескольких антиутопий, грешно жаловаться на то, что кто-то изобразил мир страшным и безобразным. Но даже для меня это перебор. Должен ведь быть не только мрак, но и свет.
Опять-таки будет ложью сказать, что света совсем нет. Есть, в конце звучит «Херувимская», к примеру. Но свет дан штрихами, а мрак – это почти всё полотно картины. И получается неубедительно. Если возвращение к истокам – это так прекрасно, то зачем же сами истоки рисовать такими отвратительными? Я допускаю, что авторы фильма хотели образно показать мрак человеческой души, на дне которой всегда брезжит свет, но это я понимаю умом, а эмоционально всё пытаюсь поймать эти лучики, зацепиться хоть за что-то, а влечёт в пучину.
И эффект от картины оттого страшнее, что роль Любы сыграна Ксенией Раппопорт удивительно хорошо. Очень талантливая актриса, ничего не скажешь.
Операторская работа хороша в смысле цвета, но эффект трясущейся камеры, мне кажется, не лучшее изобретение кинематографа, и дёргающаяся картинка временами не просто сильно раздражает, а отрицательно влияет на самочувствие..
По большому счёту, это лучшая российская лента последних лет из тех, что мне довелось увидеть. Но я никому не буду её рекомендовать после того, как две ночи мне снились кошмары, связанные с этим фильмом. В депрессию эта картина загонит кого угодно, а вдохновиться намёками на свет смогут немногие.
Начну с того, что в фильме с хорошей актрисой и с таким рейтингом ХОТЕЛОСЬ увидеть что-то... И после просмотра я склоняюсь к мысли, что я сам себе надумал смысл, придумал себе несколько сюжетных линий и обманываю себя, что отчётливо увидел и понял всё, что хотел показать Серебренников...
Как не от грамотного кино-критика, но увы - зрителя, которому и даётся право делать свои выводы и делиться ими с другими...
Минусы:
Местаи отвратительная игра актёров, не поставленная дикция. Кажется, что было мало плёнки и экономили за счёт сокращения дублей. Актёры с трудом выговаривают свою речь, и чем она длиннее тем хуже у них получается её произнести целиком. Лично для меня на фоне искренне плохой игры актёров тухнет всё остальное содержимое киноленты. Особенно ужасно сыграл Роман Шмаков сына Любы.
Действия героини действительно не поддаются логическому анализу. Меня всегда поражало, как можно придумать действия персонажу, которые перечат здравой логике, если персонаж при этом - нормальный адекватный человек! В общем поведение персонажей в разных ситуациях абсурдны и вызывают смех, тогда как должны были вызвать жалость или сопереживание...
Это два основных, огромных, массивных минуса, которые просто отталкивают от просмотра фильма!
Вывод: для меня в фильме главное - это игра актёров, продуманность их поведения в разных ситуациях что делает персонажи яркими и запоминающимися, а в следствии актёров знаменитыми и узнаваемыми. Это всё заключено в сюжет, но даже если сюжет фильма неудачен - актёрский талант вытащит фильм на нужный уровень и так было не раз, когда провальный лишенный всех качеств фильм затягивает лишь игрой актёров и его хочется досмотреть до конца. К сожалению в
'Юрьев день' повторюсь, игра и поведение актёров просто смешат... их не жалко, им не сопереживаешь, просто всё равно, я был к ним равнодушен как к героя рекламы стирального порошка которые играют свою роль правдоподобней!
Всё же плюсы...:
Есть просветы в игре актёров, видимо те моменты, когда плёнки хватало на более одного дубля.
Местами поражало действительно имеющееся актёрское мастерство всех актёров!
Порадовал действительно не плохо, опять же не весь фильм, сыгранный персонаж детектива. Отлично сыграла Ольга Онищенко, хотя её роль в фильме не значима, сыграла она гораздо лучше других. И именно по этому её персонаж мне запомнился больше всего!
Хорошо сыграла Евгения Кузнецова Татьяну. Этому персонажу я сопереживал и он заставлял выстраивать меня в голове картинки касающиеся прошлой, настоящей и будущей жизни этого персонажа! Другие персонажи не заставили меня вникнуть особо глубоко в их жизнь...
Понравилось, как показана местная церковь. Без фальши и лишнего... 'Просто показано как есть' - так я бы сказал и о значимости этой сцены в фильме.
Просто потрясено сыграла Татьяна Аничкина уборщицу! я бы утрируя даже сказал, что потраченное мною время на просмотр было оправдано ею!
И на конец сюжет... а вот тут, этот плюс, к которому я отнёс сюжет, может быть иллюзией... можно лишь гадать что было заложено в этот фильм, что всем этим хотели сказать и к какому выводу должен прийти зритель и должен ли вообще...
А может быть специально сделано так, чтобы зритель метался в поисках смысла которого нет, только из-за того, что его логика не может себе представить действие не подкреплённое смысла...
я отношусь к тем, кто хочет верить в присутствие глубокого смысла.
И то, что я увидел в этом фильме, может быть выдумано только мной, но именно это заставило меня зачеркнуть все минусы и назвать для себя этот фильм действительно гениальным! но это если действительно именно это хотел показать автор...
И из-за своих сомнений я бы дал фильму оценку 5 из 10ти, как 50/50...
Дааа… Фильм весьма неоднозначный. Тягостный очень и правдивый конечно, но в своей правдивости перешедший черту, за которой правда жизни намеренно утрируется, становясь гротеском.
Лично мне очень хорошо известно, что такое провинция. Да, это убогие, годами не ремонтированные автостанции, это самогон вместо водки, и как следствие – совершенно немыслимое, безобразное пьянство с неизменной бытовухой (помнится, когда я работала в милиции, был случай, что человека убили совком по голове в пьяной драке), это вопиющая безвкусица в одежде, это рынки, где тебе впаривают китайские дермантиновые туфли, божась, что это итальянская обувь, это запущенные квартиры и дома с пожелтевшей клеёнкой на кухонных столах, это прежде времени огрузжие женщины и их дети, одетые в, опять же, китайскую синтетику диких расцветок, это неотапливаемые больницы и календарь с Пугачёвой за 89-й год над столиком дежурной медсестры, это мужчины, которых нет, потому что они на стройках в Москве и это стаи шелудивых собак, которых, б.., некому убивать, но и кормить их нечем – это ЗАДНИЦА, одним словом. По крайней мере, я перечислила все милые признаки одного до боли знакомого мне городка на момент конца 90-х.
Да, я в этой заднице была. Но. Есть масса «но» к изображению провинции в этой, безусловно, незаурядной картине. Мне кажется, её создатели отполировали образ городка именно в его убогости. То есть, если периферия, значит, все ходят в пальто конца 70-х, в войлочных сапогах и шапках-петушках а ля «Олимпиада-80». Это явный перегиб. Да, одеваются безвкусно и аляповато (подобно Гале Соколовой из кончаловского «Глянца»), но не так топорно-бедно. Да, покупают шмотки, на которые даже у животных аллергия, но всё равно, это не замороженные 80-е. Даже в самой конченной, безнадёжной провинции женщины остаются женщинами и пытаются шагать в ногу со временем. Пусть даже и руководствуясь представлениями об эстетике, привитыми «прекрасной няней» (то, о чём в Европе говорят: «так одеваются либо русские женщины, либо итальянские проститутки»). Пусть это красные лакированные ботфорты, чулки в сетку и мини-юбка (всё, разумеется, родом из «Чайны») на 14-летних акселератках, а на их матерях той же выделки платья с блёстками на телесах 56-го размера, но это всё же – извечное стремление женщины «не отставать»… А они тут малюют, что провинциалки сплошь застыли в каком-нибудь 1981-м.
Самой забавно, что я так много времени выделила описанию этой оплошности - кажется и здесь во мне говорит реконструктор и я увязла в деталях, вместо того, чтобы описать впечатления от сюжета.
Итак… Налицо: вынужденный дауншифтинг. Уже все знают почему топ-менеджеры успешных компаний бегут в тайгу или, оставаясь в мегаполисе идут в дворники. Это намеренное и осознанное желание вкусить физического труда, который, как известно облагораживает. А также поработать на благо людей, а не прибыли ради. В Юрьевом же дне героиня узнаёт по чём фунт лиха далеко не по своей воле.
Ехала себе дама, успешная и богатая, на историческую родину, откланяться земле её родившей, и благополучно отбыть в объятья венской сцены, худого не чаяла. Взяла с собой дорогое чадо, дабы космополитичный юноша свою русскость шкурой ощутил… И ощутил-таки, да так, что исчез вовсе. Далее ничего рассказывать не буду, дабы не испортить интриги. А фильм этот посмотреть действительно рекомендую.
В конце концов она растворяется в этой простой, даже неказистой реальности, забыв свою суть, словно её и не было, и воскресив к жизни иную версию себя самоё. Да, как в той сказке: налево пойдёшь – коня потеряешь… Кстати, аналогия эта была вложена в уста пропавшему. Невольно ловлю себя на мысли, что русский человек всегда, всю свою жизнь стоит перед выбором. Такова уж наша природа.
И героиня свой выбор сделала. Прошлое, и надо сказать блестящее, осталось не только позади – оно стало прошлой жизнью…
Хотя в целом, ситуация диковатая. Никогда не поверю, что на всю Москву у неё не оказалось ни одного друга или, по крайней мере, давнего знакомого, который вытянул бы её из этой дыры, пожелай она этого – просто так или в долг, не важно. Было бы её желание вернуться к былой жизни. Видно, такого желания по-настоящему не возникло.
Странно, что для испытания провинциальным дном сценаристы выбрали не бизнес-вумен или пресловутого топ-менеджера, не звезду шоу-бизнеса или свежеиспечённую домохозяйку олигарха (какую-нибудь «Мисс Самара» или «Ростов-на-Дону») - одним словом, не человека, душа которого нуждается в очищении от скверны потребления, а оперную певицу, которая и в фильме-то исполняет очень глубокие по смыслу партии, то есть, выбор пал на человека и в достатке своём духовного и чистого. Вот этому решению я недоумеваю.
Ещё много различных сомнительных моментов я вспоминаю сейчас, анализируя увиденное, но не хочу сейчас о них, - скажу одно: фильм произвёл на меня большое впечатление и, повторюсь, я однозначно его рекомендую к просмотру.
Артемий Лебедев как-то сказал об отечественных дизайнерах: они, мол, сами не верят в то, что пытаются донести до нас. Ну как, к примеру, человек, выкуривающий полторы пачки в день, может создать убедительное творение о вреде курения? Ответ: никак!
Не знаю, как там в дизайне, а вот в кино отечественном такая ситуация налицо! Я по мере своих скромных возможностей стараюсь отсматривать отечественные киноновинки, и складывается у меня стойкое ощущение, что в то, о чем снимают фильмы наши режиссеры, они сами не верят ни на йоту. Ну а когда человек пытается в чем-то убедить другого, привлечь его на свою сторону, сам при этом в это 'что-то' совершенно не веря, то получается в лучшем случае милая чушь, а в худшем безвкусная и занудливая пошлятина.
Так и получилось с фильмом 'Юрьев день' Кирилла Серебренникова. Режиссер пытается убедить зрителя в том, что московская оперная дива, человек-космополит, со дня на день уезжающая за бугор на ПМЖ, и напоследок, перед отъездом в Германию, приехавшая с ностальгическими целями на историческую родину, в город Юрьев-Польский, - эта самая оперная дива настолько проникается духом Родины и бытием русского народа-богоносца, что способна на этой исторической родине и остаться.
Серебренников силится показать, что идеи религиозного самоотречения, смирения, желания пострадать (типично русская тема) перебарывают в душе гламурной мадам весь лоск, блеск и овации; силится показать и так, и сяк, но...у него это совершенно не получается. Смотрит простой зритель, пришедший в кинотеатр, на действо, разворачивающееся на экране, и то и дело хочет переродиться в Станиславского и закричать на весь зал: 'Не верю!'
А как можно поверить, если сам режиссер-то не до конца верит в это преображение, не очень понимает, что же в итоге он хочет снять: религиозно-философскую притчу или детектив с налетом провинциальной чернухи. Ясное дело, что не верит зритель Серебренникову, когда он сам не определился в отношении русского народа: то ли он народ-богоносец, в лоно которого возвращается героиня Ксении Раппапорт, то ли вечно пьяное быдло, живущее в реалиях не двадцати (как говорится в фильме), а скорее, двухсотлетней давности. И вот смотришь на все это толстовство и достоевщину и не знаешь, то ли пытаться отыскать зерна среди плевел, то ли поспать в темном кинозале, или же просто махнуть рукой на все философско-притчевые ухищрения режиссера и начать безжалостно стебаться над происходящим.
Стиль того или иного режиссера, как правило, определяется совокупностью шмоток и аксессуаров, которые он изволит навешивать на тело своих фильмов. Стиль Серебренникова - это отсутствие всяких аксессуаров и шмоток. Эстетика голого тела. Причем не тела, достоинства которого подчеркнуты определенным освещением и ракурсом съемки, но тела, атакованного десятком двухсотдвадцативольтных ламп, заставляющих зрителя наблюдать все его особенности и безостановочно повторять про себя: 'Все, что естественно, то небезобразно'.
Единственного милого мальчика, который мог хоть как-то уравновесить собой галерею провинциальных манекенов 'Юрьего дня', Серебренников убрал [причем куда - неизвестно] в начале фильма, заставив зрителя в условиях эстетического нигилизма наблюдать за развитием психологических и этических линий, геометрия которых предельно любопытна.
Завязка сюжета такова: оперная прима привозит в родной провинциальный городок сына для того, чтобы тот пропитался духом России. Сын - типичный 'университетский сынок' и обласканный жизнью юный скептик - в общем, чхать хотел на русский дух, сохранившийся еще только среди варварства социальных низов провинциальной глуши, и без зазрения совести променял бы 'очарование запустения' на надежную прибыль от туристических кемпингов. Мать, снисходительная к глумливому паясничанью сына, все же пробует вовлечь его в атмосферу собственной ностальгии, пытаясь развеять его уныние видом монастырей и колоколен. Но, подустав от такого утомительного, а, главное, безнадежного занятия, она засыпает на скамейке, а когда просыпается, то обнаруживает, что - вот тебе, бабушка, и Юрьев день - сын куда-то пропал. Растворился в пространстве, так сказать.
Далее перед глазами зрителя разворачивается эпопея с поисками сына, или эволюция страдания, отчаяния и боли матери, лишившейся ребенка, которая происходит на крайне живописном и предельно натуралистическом фоне российской провинции. И в пространстве этого фона вычленять или анализировать воистину необъятное проблемное поле совершенно бессмысленно, если только вы не собираетесь писать диссертацию на тему 'Пр.рос.пров.вконт.Ю.Д.К.С.'. Куда лучше на полях нашей мини-рецензии поставить штампик 'в микрокосм 'Юрьего Дня' вместился макрокосм проблемности устоев провинциальной Росии и духовных терзаний русского человека' и посоветовать вам изрезать ее в клочья ножницами индивидуального восприятия.
P.S. Лично же меня в контексте Серебренниковва и 'Юрьего Дня' гораздо более чем ловкий перебор русских поговорок, претенциозный монументализм и едва ли не сакральный пафос сего кинополотна забавляет та самоуверенная упоенность, с которой более чем модный в московской художественной, да, в общем, и буржуазной тусовке режиссер на глазах столичных ценителей файн арта делает аутопсию провинциальной России
Я никак не могу назвать эту работу Серебренникова достойной. Это просто позор, а не фильм. Не понимаю, как 'Юрьев День' получил награды международных фестивалей. Серебренников, пытаясь сделать арт-хаус кино (а может он и не собирался снимать драму?!), превратил его в подобие 'Пилы' и 'Хостела'. Как может режиссер так описывать глубинку, тот же туберкулёзный диспансер в деревне, местных жителей?! Откуда он берёт всё это?! Ещё раз убеждаюсь в том, что Москва понятия не имеет,как живет 'остальной мир'... И фантазия режиссера мне совсем не по душе.
Фильм набит непонятным пафосом, и я вполне могу спросить у Серебренникова: 'Зачем ты это снял?'. Рассказ о женщине, приехавшей в свой 'старый дом' перед долгим отъездом невольно заставляет вспомнить американский 'Сайлент Хилл'. Складывается стойкое ощущение того,что глубинка охвачена мраком и вот-вот из-за углов вылезут всякие зомби и привидения. Это совсем не красит фильм, отвлекая зрителя от сюжетной линии... Оскорбил образ священника, состояние диспансера для туберкулёзников, наплевательское отношение ко всему происходящему жителей городка.
Но стоит отметить и светлые пятна из этого мрака: игра Ксении Рапопорт, только ради которой я досмотрел фильм, образ местного детектива.
Также хочу сказать, что 'Юрьев день' все таки оставляет неслабое впечатление (в основном за счёт больных в палате диспансера и противной постельной сцены мента и Любы), после которого начинаешь бесится и нервно сметать все на своём пути и возмущаться: 'НУ НЕУЖЕЛИ ВСЁ ТАК БЕЗНАДЕЖНО?!'. но это состояние пройдет довольно быстро и останется злая ухмылка и мысль: 'Серебренников, иди-ка ты в ...'!!!
Ну а в общем, фильм откровенно разочаровал. Думаю, что вам не стоит тратить время на пустышку. Ничего хорошего вы не увидите.
Ровно до середины (до сцены с предприимчивым попом) «Юрьев день» увлекает, вселяет надежду: из этого противостояния родятся герои, а вместе с ними - история.
Дальше стиль изображения уверенно сохраняется, а сама история вдруг резко смещается в чуланы сельской глубинки. С поиска человека, понимания и прощения перефокусируется на бытописание с истерическим приползанием к нему по снегу.
Попробую исследовать горячими руками предположений замысел сусальную Юрия Арабаова - сценариста самого Сокурова. У меня возникло стойкое ощущение: вторую часть «Юрьева дня» Арабов именно Хотел рассказать. Там он изливается, наконец, долгожданным (для него) обилием символов, многозначительных деталей и зарисовок, к сюжету мало относящихся, но неизменно куда-то погружающих.
Другую – первую часть, то есть – драматург придумал для разгона, чтобы, наконец-то, добраться до второй.
Как это часто случается, то, что казалось проходным получилось неожиданно интересным. А то, что говорилось с интеллектуальным скрежетом мозговых и прочих полушарий о поиске корневища, об обретении подлинного Я через саморазрушение – вышло надуманным, утомительным и отчаянно тоскливым.
Проблема режиссера Серебренникова (с точки зрения зрителя, т. е, меня) в том, что авторитет ли Арабова, или одержимость стремлением к новому (для самого Серебренникова) языку, или другое, невидимое извне – что-то затуманило его критический взгляд, помешало взяться за ножницы, чтобы привести материал в пристойный для работы и последующего восприятия вид, а также помешало задать себе простой (и поэтому главный) вопрос: это все серьезно?
Насколько я себя знаю – человеческое сочувствие может быть безграничным, и в то же время оно имеет свои пределы. Мне (зрителю) нужен отдых, если хотите, владеть мной до конца. Вместе с потерями, герою (и мне) необходимы, пусть крошечные, но обретения, хрупкие соломинки побед. В противном случае, чем ощутимее луковый смрад сырых хижин в моем носу, чем горячее туберкулезная слизь на моих губах, чем глубже швабра уборщицы в моем анусе – тем быстрее сочувствие затмевается естественным отторжением. И пусть кто-нибудь скажет, что это ненормальная реакция психического аппарата на внешний раздражитель. Эффект «Юрьева дня» достигается прямо противоположный задуманному, т. к. единственная возможная защита, кроме кнопки «stop», – это смех. Если мне не дает его автор, я сам возьму. В ущерб авторскому высказыванию, разумеется.
Что до аналогий. «Юрьев день» очевидный парафраз не столько «Сайлент Хилла», сколько «Мандерлея» (после сцены секса – особенно явный) с одной оговоркой: в случае с Грейс, она не только теряла – она также и находила в процессе своих «исследований» неизвестной глубинки. Люба же терпит бесконечные страдальческие утраты. Вслед за сыном следует потеря уверенности (статуса), голоса, тела (половой акт) и даже надежды (а может я «того»…). Закономерный итог: не жертвенность, но отделение для буйных, если не вниз головой с колокольни, где: «О, Русь моя!..» Предположение драматурга и вера в него режиссера, будто исходя из предложенных обстоятельств, может случиться такой умиротворенный финал с песней усмиренной гордыни – театр в духе доктора Хагена, притянутый за уши каприз: мы так хотим!
Повторюсь, единственное, что наполняло кровью «Юрьев день» – история матери и сына. Когда вдруг передо мной, ближе к концу, развели руками: «А ... его знает, куда он делся! Тебе че, не по боку? Не про него совсем…» - вот тут я почувствовал себя окончательно обманутым, а фильм вдруг ощутимо заплескался в животе даже не отравой - прокисшим борщем из столовки, который только и остается, что выблевать обратно.
В одно дождливое воскресное утро я из дому вышел…в кино, на фильм «Юрьев день». Пока добирался до кинотеатра, гадал: «Придёт ли на этот фильм да ещё в такую-то погодку хоть кто-нибудь?». Пришло человек 10. Все мы долго ожидали контролёра, но она так и не появилась. Наверное, помогала коллегам в соседнем зале, куда ломился народ посмотреть на Адмирала. В конце концов, нас в зал впустил охранник…
Сразу скажу, что фильм по своему содержанию многогранен, и одним отзывом его смысл охватить невозможно, поэтому напишу только то, что тронуло мою душу в первые мгновения во время и после просмотра.
По русским зимним просторам мчится авто. В нём едут два «близких – чужих» человека. Она оперная дива, решившая поностальгировать по родным местам, окинуть взором белокаменную Русь и укатить в своё заграничье. Он её сын, которому «третий десяток пошёл», студент Московского университета. Каждый из них по-своему воспринимает и осмысливает то, что видит за окном машины. Она в обрамлении высокой словесности наслаждается видами природы и архитектуры. Он прагматично оценивает возможности и ресурсы для будущего, своего будущего. Но и тот, и другая – отчуждены от реальности, им не нужна Россия как таковая, им нужна её видимость, картинка с выставки. И как только они покидают свой привычный мир, захлопывая двери уютной, безопасной машины, они сталкиваются с реальностью, которая им кажется гротескной, фантасмогоричной, балаганной, не подозревая, что они сами иллюзорны, искусственны.
Серебрянникова полноправно можно назвать русским Дэвидом Линчем в его манере кинорассказа. Фактурные необычные персонажи в глухой российской провинции, мистическая история исчезновения сына главной героини (восхитительный приём иносказания), какофония кадров и звуков, гробовая, подчас жуткая тишина и одномоментная разорванность - слаженность действия.
Но даже в этой линчевской атмосфере реальных ужасов обыденной жизни проявляется авторское своеобразие режиссёра: поразительной красоты Откровения, не требующие каких-либо дополнительных разъяснений. Так, сюжет, когда персонаж Ксении Раппорт обмывает тело прожженного зека–туберкулёзника от крови и нечистот, моет его длинные, худые ноги, залечивает его раны и утешает его, баюкая, как младенца– в сознание настойчиво просится образ Мадонны с картин Эль Греко, образ Всепрощающей, Вселюбящей Божьей Матери, нерукотворный Спас. С трепетом наблюдаешь за тем, как она в другом кадре, смывает со своей головы красную краску-кровь или как она улыбается «новой женщине» в своём отражении.
Визуальную символику дополняет афористичная, живая речь участников действия об их собственном мироощущении, лишённая какого-либо наносного лоска аморфной «культурности». Например, «быть счастливым хоть на снарядах, чем несчастным без них», «зеки теперь в милиции сидят, а менты в тюрьме сроки отбывают», «москвичка в жопе спичка».
Создаётся впечатление, что Автор, стараясь уйти от стандартов и форм философской причти, стремиться при этом сохранить её животворящий дух в содержании фильма. Режиссер, как бы играя смыслами, иронизирует, полемизирует, сталкивая священное и профанное, тем самым, предлагая своё видение духовного поиска человека, обретение им национальной идентичности, своего имени и дома: не в прошлом и не в будущем, а здесь и сейчас. Перед нами образ Человека преломленного, но не сломленного судьбою, с верою как состояние души, а не только сопричастностью к религиозной обрядности. И мир вокруг нас преображается, и лица становятся другими, и не так уж страшно жить и дышится легко, и слышно как ангелы в храме поют…
Я ежедневно в качестве ритуала самоочищения заливаюсь слезами. И ничему наносному не удастся нарушить эту чистую благодать во мне.
Я.
Всерусский, всечеловеческий, всеобъемлющий и очень личный для меня «Юрьев день» пьянящим холодом вонзился в мое естество. Он вернул мне странное, интимное, детское ощущение пространства. Все мельчайшие, значительные, таинственные переживания, не возможные к разложению на составные части, вспомнились и явились на свет. Это мистическое и простое восприятие своей земли, родины лилось на меня с экрана, перемежаясь с моим собственным. Ты одновременно цепенеешь и освобождаешься, «разглаживаешься».
О, Русь моя, жена моя!..
Звенящее эхо этой красоты разливается повсюду, распадаясь на тонны, тысячи, километры отголосков. По этому неумытому снегу хочется жадно хрустеть, облупившихся старых стен – яростно касаться, а в серое, смутное небо – неистово вглядываться. И главное, вдыхать родной морозный воздух, розовящий щеки и спасающий душу.
Обожаемый мною К. Серебренников здесь выскабливает грязь изнутри и протирает глаза. Кричит на ухо обреченным ревом диспансерной прачки, завораживает силой и красотой женского оперного пения, гипнотизирует и сводит с ума леденящим звоном колокола.
«Глубина здесь!» - гудит он и тишина вокруг.
Закопавшись в этом синем байковом одеяле провинциальности, можно угодить в такие несметные дали, закрыть глаза и увидеть бесконечность – калейдоскоп света, теней, слез и открытий! Для меня провинция – моя провинция – это протяжный, где-то унылый ход часов: тик-так.., тик-так.., тик-так. Без конца и края. Кажется, между мерно отстукивающими и падающими секундами вырастают какие-то другие промежутки времени – миг, переходящий в вечность, где время бежит не вперед, а по кругу. «Вечное возвращение», как у Кундеры. Моя провинция – это неспешность в теплом коконе плавно перетекающих мыслей, даруемая ею «сомнамбулически-блаженная грусть» и вековая мудрость. Это маниакальное удовольствие от того, что время здесь – безвременно, а реальность – ирреальна. Мегаполис же, по точному выражению Серебренникова, - мертвое море. Ты барахтаешься, скользишь, пытаешься проникнуть в него, но оно неизменно тебя выталкивает, и ты обречен быть поверхностным и на поверхности. То, что я родилась в провинции, дает возможность мне надеяться на залежи бездонности внутри меня.
И кто знает, что лучше?
Поразительно для меня в картине то, насколько реальна метаморфоза ее героини. При прожитии увиденного она, что удивительно, мнится совершенно явственной и возможной. Любовь, а позднее Люся утопает в народном месиве. Я бы сказала – ни секунды не сопротивляясь, смиренно идет на самое его дно, «мешая их волосы со своими волосами и их слезы со своими слезами». И даже сцена физической близости со следователем-уголовником (как еще одна ступень растворения, может, последняя), вселяющая приступы отвращения, местами тошноты; противоестественная, вызывающе правдива и зашнурована в бессознательное женской психики – ее, моей, вашей.
Вообще я почувствовала, что при просмотре меня находит, настигает то же ощущение, что и при прочтении Тургенева, Куприна, Бунина, Пастернака. Ощущение, когда светло и просторно внутри (слова Серебренникова, но мои ощущения). И даже если временами мрачно и глухо – все равно всеобщим итогом светло и просторно. «И слезы восхищения застилают взор».
Для меня, как человека, бесконечно возводящего свои «внутренние империи», откровение то, что меня заставили понять и уверенно осознать впервые, что по-настоящему важно не только то, что внутри, но и то, что снаружи. «Эта даль – Россия, несравненная, за морями нашумевшая, знаменитая родительница, мученица, упрямица, сумасбродка, шалая, боготворимая, с вечно величественными и гибельными выходками, которых никогда нельзя предвидеть!»
В одном из своих интервью К. Серебренников сказал, что самый лучший памятник войне - тот, который вселяет ужас. Подобно этому, лучший фильм о сегодняшней России тот, который внушает страх, порой отвращение, неприязнь, отчаяние и заставляет горько рыдать.
Особенно тонки и дороги для меня последние моменты фильма: кадры, звуки, атмосфера. Церковные песнопения, верование в Бога, упование на него, тихое склонение головы, вверение своей судьбы и доли, надежда, вырастающая в громкую, звучную народную песнь. Так провожают в последний путь, так добывают себе силы к существованию, так жизнь предается вечности и заливается светом, музыкой, грустью, тоской, силой, верой, мощью, красотой, раскаянием и любовью.
«Русская песня как вода в запруде. Кажется, она остановилась и не движется. А на глубине она безостановочно вытекает из вешняков, и спокойствие ее поверхности обманчиво. Всеми способами, повторениями, параллелизмами она задерживает ход постепенно развивающегося содержания. У какого-то предела она вдруг сразу открывается и разом поражает нас. Сдерживающая себя, властвующая над собой, тоскующая сила выражает себя так. Это безумная попытка словами остановить время».
И ты застаешь себя с вывернутыми наизнанку внутренностями, в обнажающих слезах, с ощущением осязания чего-то настоящего и вырастающим из этого неуемным желанием всю жизнь быть прислужницей чьему-либо таланту.
Согретая успехом оперная дива, стремит свой путь в остывший от мороза городок малой родины, чтобы припасть к истокам, набраться новых сил, пред тем, когда покинет сердцу милый уголок, поскольку уж давно манит её укромный домик заграницы.
Дорогою, строптивый сын, притянутый в попутчики случайно, все тщтится упрекнуть попутчицу во лжи, сам, очевидно, понимая, что нет уже былого – и не жди.
Но мать все думает и чает, и мечется, как птица - подожди! На холоде заснула вдруг случайно, там будит кто-то: «Время вам идти!» Глаза открыла, зов повис в тумане – пропал её парнишка: как найти?
После обрывистого вступления действие закручивается в спиральный путь хождений главной героини по кругам безнадежного поиска исчезнувшего сына. Искреннее отчаяние несчастной женщины срастаются с гиперболизированными картинами быта российской глубинки, пьющей, бьющей и гуляющей, с отсутствующей властью, с кавказским правителем рынка, с деловой церковью и без царя в голове.
Серия лубочных зарисовок, которые перебивают порывистые всполохи надежды, когда на глаза мечущейся матери попадается сначала шальной утопленник, а потом рассеянный юноша, бежавший отчего-то в чужой монастырь.
Казалось бы – хождение по мукам. Но действие, вслед за «плывущим», как в кривом зеркале комнаты смеха изображением, начинает стремительно погружаться в темную пучину неоднозначных символов и непроглядных смыслов. Не та, иллюзорная высоко духовная родина, а эта, грязная и разбитая, матерщинная и безумная, овладевает женскою душой.
Режиссер рискует, играя в перевертыши, используя в деле неопределённых свойств персонажей, таких как, помогающий в материнских поисках неконкретный представитель власти с двойственной биографией, или очередной кандидат в сыновья – совершивший две ходки, опустившийся на самое дно молодой пациент туберкулёзной палаты тюремной больнички.
Именно в этом, третьем походе матери к предполагаемому сыну, возникает настоящая пурга смысловых галлюцинаций, порождённых, очевидно, стремлением режиссера придать действию шокирующей энергетики.
Игры с темами священного писания, когда главная героиня предстает кающейся рыжеволосой грешницей, омывающей тело порезанного сокамерниками «сына» с явно обозначенными ранами Христа, отдают сомнительным эпатажем, который в представленном контексте кажется крайне неуместным.
Но Серебренников идет дальше, прибегая к совсем уж резким аналогиям. Покинутая мать реально надышалась родиной, пропиталась ею до корней волос, так что теперь она уже не просто мать, а мать-родина, родина-мать, которую «кроет» татуированный кто-то по кличке «серый» (у таких, кажется, тамбовский волк в товарищах).
Гротесковый юмор начала картины на полпути трансформируется в туманный символизм глухой авторской иронии по поводу несбыточных надежд и заблуждений оторванной от жизни интеллигенции, питаемой мифами о народе - оплоте вековой мудрости, верой в миссионерскую роль церкви- носителя духовности и надеждой на власть – защитницу попранных гражданских прав.
Отчаянное прощание славянки в самоотверженном исполнении Ксении Рапопорт остужает стальной холод Сергея Сосновского, чей «серый» персонаж, похоже, единственный, кто знает, что в этой жизни и почём.
Вместо финальной коды – тягучий псалом в совместном исполнении неотличимой от других героини и матрёшечных певчих церковного хора, где, приведённый к древнему канону – вот вам ирония судьбы - медленно растворяется поставленный голос классического женского вокала.
А что же мальчик? Он ведь был в начале – остались на полу лишь грязные следы. Быть может, вовсе женский сон не прекращался, а что случилось – лишь кошмар её мечты?
