«Спасибо, папа»! Киножурналисты — о новом портрете отцовства в кино

Экранные истории о конфликте отцов и детей меня, конечно, по-зрительски задевают, если они хорошо сделаны. Но мне повезло с папой, и я, как правило, в них себя не вижу. При этом надо сказать, что само кино — важнейшая часть наших с папой отношений. В кинокритике я оказался во многом из-за того, что с рождения был свидетелем его синефилии: шкаф с коллекцией кассет и дисков стоял в детской, так что корешки с названиями я разглядывал, когда просыпался и засыпал; когда я подрос, он стал водить меня в кино.

А когда подрос еще чуть-чуть, стал дочитывать за ним номера журнала «Афиша» с текстами Волобуева и Зельвенского.

Меж тем изображение пап меняется не только в кино, но и вообще в массовой культуре. Например, на 2010-е пришлась волна видеоигр, в которых гипермаскулинной фигуре отца попробовали привить эмоциональный диапазон побогаче, чем у зубочистки (от The Last of Us и третьего «Ведьмака» до God of War), а потом этот типаж просочился и в кино («Логан»). Хотя какого-то каноничного отцовского образа в кино нет — просто с течением времени на экране появляется все больше самых разных пап. Моему отцу вот нравится сериал «Родители года», где Мартин Фримен рефлексирует по поводу собственного опыта родительства, а мне — «Не с первой попытки», трогательное шоу про молодую пару, которая решается на усыновление. Хотя любимый мой фильм на тему — «Миссис Даутфайр». Во-первых, потому, что Робин Уильямс — величайший актер. Во-вторых, мне близок образ отца, который готов на все, чтобы быть рядом со своими детьми.

Российские фильмы, к сожалению, от стереотипов отходить не очень любят — и в лучшем случае просто пытаются их критиковать. Но ни своего отца, ни себя (моей дочери скоро восемь месяцев), ни своих знакомых пап я в отечественном кино обычно не узнаю.

Моего папы нет со мной уже много лет. Он ушел перед моим седьмым днем рождения, отчего наши совместные воспоминания напоминают скорее размытые образы, нежели четкие фотографии. В раннем детстве я был помешан на коллекционировании DVD. Любовь к просмотру кино зашла настолько далеко, что каждые выходные папа ходил со мной в местный видеопрокат — мы не могли уйти оттуда без нового диска. Помню, что отец никак не мешал и не препятствовал моему увлечению, хотя его отцовские мечты о сыне-футболисте с каждым годом становились все менее реалистичными. Несмотря ни на что, я чувствовал поддержку и принятие.

Еще я обожал подсматривать за тем, какие «страшные» фильмы смотрит сам папа: с Сашей Белым и Данилой Багровым, конечно же. Мне было важно узнать, что находится по ту сторону экрана, когда он остается один. Никаких конфликтов или ярых попыток перевоспитания — мой выбор уважали, а собственные ожидания не подчеркивали детский комфорт и синефильскую беззаботность.

Я не знаю, каким на самом деле был мой папа, но то, что в последние годы происходит с образами отцов на экране, только удивляет и радует. Как будто все чаще в маленьком и авторском кино начали появляться вдумчивые, ранимые и ни разу не пуленепробиваемые образы отцов. Например, герой Пола Мескала в инди-драме «Солнце мое» — яркий пример меланхоличного, но терпеливого и заботливого родителя. Да, с ошибками прошлого и собственными тараканами в голове, но главное — с большой любовью к своей дочери. Из мира сериалов сразу вспоминается Хоппер из «Очень странных дел». Отец, проживающий травму и колоссальную потерю, возвращает любовь к жизни через заботу и трепетное воспитание Одиннадцатой. Они ни разу не идеальны, но жизни и чувств в них куда больше, чем в архетипических отцах из комедий и боевиков нулевых. С российским кино пока тяжелее. Кажется, что в нем отцы — зачастую комичные или второстепенные герои, которые играют в крайностях двух настроений: либо все беззаботно и весело, либо хтонически грустно. Третьего не дано, либо я просто не видел. Буду рад поменять мнение.

Ну а мой любимый фильм об отношениях отцов и детей — «Отрочество» Ричарда Линклейтера. Без лишних слов герой Итана Хоука ответил мне на многие вопросы. Отдельного упоминания заслуживает «Древо жизни» Терренса Малика с отцовской фигурой Брэда Питта. А так — конечно, вспоминать, помнить, любить вопреки всему. И становиться лучше.

Папа, спасибо, что водил меня в кино, хотя неясно, чего было меньше — сеансов в нашем маленьком городе или купюр в твоем бумажнике. Спасибо тебе за показанные в детстве фильмы: они ненароком сделали прививку от идеализации родительства. Так ли здорово отыскать отца в собственном отражении? Спросите Гарри Осборна. Плохо ли наследовать профессию, донашивать за родителем фанатичную преданность делу? Слово Индиане Джонсу. Отец всегда твой герой, но что бывает, когда делишь его избранность со всем миром? Подскажет Люк Скайуокер.

Если история кино — это расписание, по которому пускают в исповедальню, то все — от Бергмана и Одзу до Тарковского и Копполы — саботировали обеденные перерывы разговорами об отцах и детях. Традиция не прерывалась даже на бунт против «папиного кино» (см. «400 ударов»). Сегодня в монологи авторов о дисфункциональных семьях все чаще прорываются крики «с той стороны»: отец может держать расстояние, быть неопознанным субъектом из-за собственных травм («Солнце мое») или заявиться к тебе паяцем, во всей своей рудиментарности более настоящим, чем твое текущее благополучие («Тони Эрдман»).

В постсоветском кино вопрос встал ребром, когда в 2003 году «Возвращение» Звягинцева взяли в Венецию, а Попогребский с Хлебниковым в «Коктебеле» отправили отца с сыном на поиски миража счастья. Второй фильм — самый важный для меня в контексте темы, про аверс и реверс идеализма, который подхватываем у взрослых как вирус.

Отец не обязан быть силен, зорок и даже правдив — пусть только в последний момент спасет от одиночества.

Российское кино, решив развлекать по полной, крикнуло: «Папа, сдохни», а позже, узнав, что «Папа умер в субботу», оказалось дезориентировано. И уже никто толком не помнит, где запятая в «Папа, умер Дед Мороз». Пора отказаться от формул в пользу «Бати» — звучит по крайней мере надежно!

К сожалению, мои отношения с отцом закончились, так и не успев начаться: он умер незадолго до моего рождения. Поэтому связь с родителем всю жизнь основывалась на рассказах и умалчиваниях родственников, его армейском фотоальбоме и — как ни странно — кино. Знакомство с последним позволило выстроить коммуникацию, пускай беседы и приходилось вести у себя в голове. Смотрю, смахивая слезы, «Солнце мое» и пытаюсь представить, как сам мог бы отправиться в подобный отпуск; думаю, что сказал бы папе и какой бы получил ответ. Благодаря седьмому искусству хотя бы один из нас узнал, что такое отношения отца и сына.

В последние годы образ папы в кино поменялся. Отцы перестали быть безучастными. Пока дети набивают собственные шишки — осознание сексуальности, первые влюбленности и поцелуи, конфликты со сверстниками, — папы делают это вместе с ними. Учиться быть родителем порой приходится на ходу. Главные герои фильмов «Солнце мое», «Задира», «Птица» — молодые отцы-одиночки. Потерянные и слегка непутевые, но при этом искренне любящие своих детей. Экранные образы чутких, ранимых, несовершенных, сильных и одновременно уязвимых отцов не только вызывают искреннюю зрительскую симпатию, но и помогают облегченно выдохнуть при мыслях о собственном родительстве.

Вопреки заученной с детского сада песне — папа все-таки может не все что угодно. И это нормально.

Мой любимый фильм об отцовстве — «Вторая игра» Корнелиу Порумбою. В нем румынский режиссер, выросший в семье футбольного арбитра, вместе с отцом смотрит запись матча «Стяуа» — «Динамо» 1988 года. Родитель постановщика был главным рефери на той игре. Фактически — на экране лишь трансляция противостояния 37-летней давности. Метафизически — Порумбою вновь не без свойственного ему абсурда размышляет о закате режима Чаушеску. Впрочем, самое важное и трогательное тут — в диалогах обо всем и ни о чем. Режиссер пытает отца расспросами, а тот в ответ подкалывает отпрыска. «Вторая игра» подтверждает, что для демонстрации милых отношений отцов и детей в кино можно обойтись и без визуальной материи. Хватает и диалогов.

Что касается российского кино, то безотцовщина, к сожалению, стала практически национальной чертой. Иногда у нас находится место чутким отцам на экране, но чаще они остаются за его пределами. Однако кино — не отображающее зеркало. Скорее увеличительное стекло, благодаря которому можно рассмотреть — а значит, и не повторить — ошибки предыдущих поколений.

Честно говоря, я рано лишился отца. Мне было шесть, поэтому даже не могу сказать, любил ли он кино. Остались отдельные воспоминания, вспышки, и те понемногу стираются… При этом за отцовской темой в кино я поглядываю и могу уверенно констатировать, что собирательный портрет папы меняется. Становится больше вариантов репрезентации: от хрупких и ранимых до классических маскулинных. В случае с российским кино, конечно, интересных и неожиданных отцов поменьше, но, наверное, всему свое время.

В России часто кино — особенно массовое — отстает от реальности на несколько лет. И сейчас, когда режиссеры и сценаристы активно рефлексируют на тему 90-х, на экранах появляются либо жесткие отцы, либо пьяницы, либо бандиты. С ходу так и не вспомню ответственных современных отцов, которые дают детям свободу, не ставят свои условия и не пытаются, отыгравшись на отпрысках, разобраться со своими комплексами и нереализовавшимися мечтами. Потому пока мои любимые фильмы про конфликт отцов и детей — иностранные. Очень люблю «Похитителей велосипедов». Хотя и «Крамер против Крамера» тоже нравится.

Не думаю, что сильно выделюсь из общей массы, если скажу, что мои отношения с отцом можно охарактеризовать одним словом: непростые. В них есть место и любви, и обидам, и взаимному непониманию. Однако первый пункт все же перевешивает два последних, и мы продолжаем общаться. Я за многое ему благодарен, особенно за то, что в моем детстве мы смотрели взрослые фильмы вроде «Робокопа», «Кошмара на улице Вязов» — и затем с удовольствием вместе их обсуждали. Из этих диалогов и проросла моя карьера кинокритика.

По правде говоря, я не очень обращаю внимание на тему отцовства в кино — просто потому, что я сам еще не отец. По этой же причине мне пока еще понятнее оптика детей. Что я замечаю, так это возникновение во взгляде на конфликт поколений баланса, которого недавно либо не было, либо он просто не был так распространен. В молодежных драмах прошлого вроде «Бунтаря без причины» фигура патриарха уплощается до символа ущербного миропорядка. В «Близких контактах третьей степени» Стивена Спилберга сбегающий к звездам отец, напротив, заслоняет собой всю семью. Однако в его духовном продолжении, «Интерстелларе» Кристофера Нолана, голос получают и дети тоже.

Повторюсь, я не думаю, что сложность моих отношений с папой как-то уникальна. И поэтому я прекрасно понимаю, почему двигателем фильмов об отцах и детях все чаще становится желание авторов продраться сквозь все противоречия между родными людьми. К сожалению, чаще всего это оказывается поводом для дешевой сентиментальности. Убедительнее же всего в российском кино на эту тему удалось высказаться в финале «Как Витька Чеснок вез Леху Штыря в дом инвалидов», когда на последней минуте фильма главный герой, уже избавившийся от своего непутевого отца, внезапно останавливает машину и навсегда застывает на перепутье неопределенности. Ведь иногда в отношениях с близким человеком нет правильного ответа, а есть только твой выбор. 

Купите билеты на этот фильм на Кинопоиске

Вернем до 50% баллами Плюса за покупку билетов с Яндекс Пэй.

Акция по 31.12.25, условия https://clck.ru/3ELxB2

Редактор: Никита Демченко

Иллюстрация: Павел Мишкин