Максим Арбугаев и Владимир Мункуев — о том, как их фильм «Кончится лето» стал почти документальным портретом эпохи

Версия Владимира Мункуева

— Когда мы с тобой в прошлом году говорили про это кино, ты не хотел его показывать, говоря, что фильм не получился. Это было буквально за пару месяцев до «Маяка». Это такая форма кокетства режиссерского?

— Я тебе объясню. Моя жена (режиссер Анастасия Борисова. — Прим. ред.), когда посмотрела первую сборку, сказала, что у нее такое ощущение, как будто рассказчик в этом фильме все время на тебя давит, мол, смотри, как страшно, а сам при этом деловито очки поправляет и спрашивает: «Ну, ты понял? Ты понял?» Объективно говоря, так и есть.

— В других интервью ты говоришь, что фильм получился, наоборот, слишком эмоциональным.

— Нет, у меня самого ощущение от этого фильма, что мы были так сильно напряжены, так взвинчены во время съемок, что нас в какой-то момент сносило. Я помню, как себя поймал на мысли, что у нас всех сбитая оптика.

Почему я вообще увлекся этой историей? Мне же стало интересно снять кино не для себя, не по своим вкусам, а условно говоря, для моих родственников из деревни. Я же с «Нууччей» поездил по фестивалям и понял, что это наше фестивальное кино никто никогда не посмотрит. Поэтому я захотел поговорить с теми, кто смотрит другое кино. Поэтому тут есть очень знакомый типаж, знакомые ситуации и достаточно увлекательный сюжет. И если зритель согласится со мной, заинтересуется, то я уже начинаю действовать по-своему. Говорю, смотри: вот этот герой, к которому ты привык, может, он не очень-то и хорош? Ты привык к герою, который решает все проблемы силой, ты внутренне его одобряешь. А что если это не так?

— Ты веришь, что насилие можно остановить насилием?

— Нет.

— Не боишься, что финал прочтут именно так?

— Знаешь, пока проката не было, и говорить, конечно, рано, но я заметил, что финал может быть проблемой. Он действительно жесткий, и не все его понимают. Мне тут один зритель сказал, он совсем не из кино: «Блин, Володя, все было интересно. Только я не понял, ****** (зачем) он брата ради мусора предал?»

— Ты говоришь, что тебе с народом захотелось поговорить. Но ведь это не первый твой жанровый фильм. У тебя был еще якутский «Чувак».

— Да, это прекрасный дебют, который я ******* (потерял). Я тогда из Москвы уехал в Якутск, чтобы снять свой дипломный фильм, и застрял там, потому что у меня тупо не было денег, чтобы в Москву вернуться на защиту диплома. А вокруг меня бегал мой товарищ, продюсер, и говорил: «Давай сделаем коммерцию». Ну я и решился: окей, давай похулиганим. И мы за две недели с ним сняли этот фильм. Абсолютно безалаберный, я вообще тогда не думал ни о карьере, ни о фильмографии. И, знаешь, мне это помогло, потому что я не трясся над своим дебютом, а стал очень свободным. Потому что, блин, хуже-то уже быть не может.

— «Кончится лето» — это, получается, уже осознанное твое путешествие на территорию жанрового кино?

— Я бы не сказал, что это правильное жанровое кино. Да и существует ли оно вообще сейчас на самом деле? Может быть, только «Джон Уик», да и то это уже все интерпретация интерпретации. Я помню, когда Максим первый раз рассказал мне эту историю про ограбление артели, мы обсуждали классическое киноограбление, и Макс говорил, что было бы круто, если б они были в масках. Но в реальности все было не так. И мне показалось интереснее, если это будет не американизированное ограбление, а вот как у нас на самом деле это происходит. Мы взяли и уцепились за жизнь, и, наверное, это сильная сторона нашего фильма.

— Ты всем говоришь, что писал историю про «бессмысленное русское ограбление». А чем оно отличается от американского или китайского?

— Я начал изучать, как в России ограбления происходят, смотреть записи с камер наблюдения в интернете. И помню, как, например, парни взломали склад, вытащили оттуда видеокарты, через дорогу буквально перешли и сдали в ломбард все эти коробки с видеокартами. А везде камеры, конечно, стояли, и видно, как они берут деньги и уходят. Какие там маски! Это, по-моему, чисто наша российская история: плана нет, но мы идем. И вот это меня там и будоражило. Ну это же правда так! Кеша (герой Юры Борисова. — Прим. ред.) почему-то вдруг решил, что мир против него и что он якобы кому-то что-то докажет, отомстит. Кому? Зачем? За что? Он об этом не думает. Он взваливает на себя миссию, что поможет младшему брату, а тот у него никакой помощи не просил. Но Кеша считает себя героем. И мне с этим героем захотелось пожить, подумать, поработать. У него плана нет, но есть миссия. Что делать с этим золотом, он не знает.

Фильмы-ограбления классические — там же вся штука именно в том, как они планируют, думают, как пробраться куда-то, как вскрыть сейф, как потом скрыться. Это чисто жанровая вещь. А бессмысленность русского ограбления, о которой я говорю, это когда ты сначала делаешь, а потом думаешь: «И что дальше?»

— Как вы с Максимом Арбугаевым работали? В титрах ты — сценарист, он — оператор. Кажется, что разделение здесь понятное. А что было с монтажом?

— А монтировал наш фильм Ваня Лебедев (один из самых известных российских режиссеров монтажа. — Прим. ред.). Я вообще считаю, что режиссер монтажа для режиссера ближе жены. Жена тебя просто без трусов видела, а режиссер монтажа — какой ты на самом деле жалкий и ничтожный автор. И вот он пытается то, что ты наснимал, как-то спасти, а ты просто ходишь с коровьими глазами и думаешь: господи, кому надо молиться, чтобы он действительно твой фильм спас?

Когда Ваня выложил все эпизоды на таймлайн, получилась сборка на 3,5 часа. Потом мы кое-как сократили до двух с половиной часов, и в тот момент мне это кино даже понравилось. Но я понял, что для такого хронометража наша мысль уж очень мелкая. И мы снова начали сокращать, и сокращать, и сокращать. И после еще сделали досъем.

— Что вы доснимали?

— А мы Якутию снимали в Турции. У нас в сценарии была сцена, где герой Макара Хлебникова выходит из машины и ******* (неприятно удивляется. — Прим. ред.) от происходящего, а Кеша ему говорит, что, мол, все будет в порядке. И на съемках я подумал, что это какое-то излишнее объяснялово, и убрал эту сцену. А когда мы сократились, ее стало не хватать.

Ну, и представь: Юра на съемках в «Аноре» в Штатах, Макар — в Москве, я отдыхаю в Турции, а в Якутии — зима. Мы поехали в горы, я кое-как нашел там место, где растут сосны и нет пальм. И говорю продюсерам, что мне нужна машина хоть какая, мы в темноте просто снимем, как два ****** (дурня) стоят на фоне ночного неба и говорят эти реплики. Ну, естественно, продюсеры ****** (сильно удивились). Я их кое-как уговорил, но они сказали, чтоб с Борисовым я сам договаривался. Я звоню, говорю: Юр, короче, косяк. В итоге все сложилось, и за полдня мы все сняли.

— Центральный образ фильма — это золото, которое нас отсылает куда-то к древним сказкам, к балладам, к эпосу. Насколько для вас было важно, что они воруют именно золото, а не просто деньги из сейфа?

— Ну, это же реальная история, мы тут ничего не меняли. А когда приехали смотреть на эту артель, я даже пожалел, что мы не документалисты. Можно было там остаться и снять трехчасовой фильм ******* (замечательный). Это юг Якутии, территории, на которых еще в советские времена всё уже добыли. И они не то что вторяк добывают — это седьмая вода на киселе. После добычи в песке все равно мелкие крупицы остаются, и их можно перемывать, а потом перемывать то, что перемыли, заново. Там, кстати, якуты не работают вообще, все работяги из Курской области, с ДНР, с ЛНР.

— Почему местные не работают?

— Вот я точно не скажу. Но есть же якутское поверье, что вообще все, что добывается из земли, — это от лукавого. В Якутии промышленности много, и нефти, и алмазов, и золота, и саха там не работают. В офисах сидят, а с землей не связываются. Скорее всего, это из-за суеверия. Мы же с Максимом сначала думали, что у нас будут два якутских брата. Но поняли, что это было бы неправдой.

— Почему фильм называется «Кончится лето»? И при чем тут песня Виктора Цоя?

— Потому что ничего умнее мы придумать не смогли.

— Почему Юра Борисов?

Его тогда еще никто на улицах не узнавал, иногда только кто-то из старшего поколения подходил: «О, да это же... как его... Калашников!» Так мы и выяснили, что самый народный фильм Юры Борисова — это «Калашников». Он невероятно трудоспособный, очень поддерживающий, много придумывает и предлагает, а тебе как режиссеру остается только выбрать то, что нужно для фильма. Он очень гибкий, и ему, на самом деле, все интересно. Вот это природное любопытство, наверное, и сделало его номинантом на «Оскар».

— Я видел, что вы на «Маяке» отшучивались на вопросы про диалог с Балабановым. Давай поговорим всерьез: когда ты писал сценарий, ты ведь имел в виду балабановских «Братьев»?

— Знаешь, продюсеры когда просят заявку написать, там есть пункт «О чем ваша история?». И я помню, когда Макс предложил, что они бегут с юга на север и что это будет роуд-муви, я почему-то выпалил: «Северный „Бумер“». Произнес, а сам думаю: «А при чем тут этот „Бумер“?» Вообще же ничего общего. Но это почему-то всем так зашло, что мы так до финала и ехали в презентациях на этом «северном „Бумере“».

— Да, «Бумер» тут, наверное, ни при чем, но «Брат» и «Брат 2» как будто бы очень даже при чем.

— Вот я тебе честно могу сказать, что у меня не было умысла спорить с «Братом». Я сейчас вижу, что у нас это по факту получилось, что это как будто бы такой вызов и спор. Но когда я писал, я точно об этом не думал.

— Но даже сейчас, когда ты сказал, что Борисов играет Ивана-дурака, трудно не вспомнить Балабанова, который про Данилу Багрова именно так и говорил.

— Но и помимо Данилы Багрова кажется, что Балабанов был для вас собеседником. И когда на десятой минуте в кадре появляется Саша Мосин, актер-талисман позднего Балабанова, играющий почти что себя из «Кочегара»... Или когда Поднозов с дробовиком выступает почти как Антонина из «Груза 200».

— Это уже твоя интерпретация. Меня тут недавно кто-то про этот же эпизод спросил: «Зачем вы этого „Ворошиловского стрелка“ сюда вставили?» А Мосина нам Хлебников притащил. Боря в какой-то момент сказал очень точную вещь: «Не хотелось бы, чтобы зритель за этого героя переживал». И поэтому Саша Мосин с его балабановским бэкграундом подошел на эту роль просто идеально.

— Тебе самому-то Балабанов вообще как?

Мы тут с Сашей Симоновым (оператор фильмов «Груз 200», «Кочегар», «Я тоже хочу» и других. — Прим. ред.) встречались, и я ему признался, что для меня «Кочегар» — прямо одна из основных вещей, которая на меня как на человека и на режиссера очень сильно повлияла. Этот фильм дал мне новое ощущение от кино, новый поворот внутри меня случился. Я его смотрел в Якутске, тогда я еще не занимался профессионально кино. Просто Балабанов был на слуху, и я пошел. И помню, как весь фильм не понимал, что это за музыка, зачем там люди на экране вот так ходят и так говорят. А потом вышел из кинотеатра и пошел пешком до дома, и у меня всю дорогу играла эта музыка в голове. И, наверное, в этот момент я понял, что в кино может быть не только история, а что-то еще за ней существует. Так что с «Кочегаром» у меня очень личные отношения. Я, конечно, очень люблю у Балабанова короткометражку «Трофим». Но, скажу честно, выбирая между Балабановым и Германом-старшим, я выберу Германа.

— Когда смотришь фильм, понимаешь, что якутскую природу можно было бы снять намного более эффектно, но кажется, что вы специально от этого уходили, специально не снимали «красиво».

— А что такое «красиво»? Я что-то никогда не видел некрасивой природы. Она просто разная. Покосившаяся хрущевка, облезлый фонарный столб — это ведь тоже красиво. Для меня красиво — это настроение. Мы с Максимом начали вспоминать наше ощущение от Якутии. Вся природа говорит: «Человек, ты тут очень лишний. Ты здесь не нужен». Я помню, как Юра и Макар в самом начале радовались, потому что для них это большая экспедиция в неизведанный, почти сказочный регион. И в какой-то момент, ближе к середине съемок, их начало ломать. Потому что это действительно невыносимо. Тебе на каждом шагу природа говорит: «Тут не надо быть».

Весь фильм, кстати, снят в реальных интерьерах, мы вообще ничего не меняли, не строили. Я не люблю, когда что-то утрируют, ковры вешают. Но, естественно, найдутся те, кто скажет, что мы тут чернуху наводим. Да какую чернуху? Съезди, посмотри сам.

— Как свою кинематографическую идентичность определяешь? Ты якутский режиссер? Бурятский режиссер? Или российский режиссер?

— Я стараюсь себя вообще не рассматривать через этнос.

— Зачем было снимать историю последовательно и что это дало фильму?

— Мы тут были заложниками самой ситуации. История у нас так написана, что она начинается с артели, а потом они бегут с юга Якутии на север. Поэтому, мы как сели в уазик-буханку, так и ехали, так и снимали. И тут, даже если бы мы очень сильно захотели, у нас не появилось бы хороших дорог и вагончиков для артистов. Конечно, актерам это было в плюс, потому что они получили телесный опыт этого путешествия, им нужно было проехать эти тысячи километров, пожить во всем этом, чтобы в финале вот так реветь.

— Если бы ты этот фильм снимал без Максима, что бы изменилось?

— Я его бы просто не снял. Потому что в этой экспедиции опыт Макса, который снимал во всех этих местах, был просто незаменим. Но его, конечно, очень ломало игровое кино. Он же документалист. Поэтому мы едем, он там что-то вдруг увидел, хочет достать камеру и снимать. В документальной логике это логично и правильно. А соседнем автобусе продюсеров начинается паника, потому что у нас началась незапланированная смена. Или где-то Макс хочет залезть на крышу автобуса, ехать в дороге и снимать, а все крутят пальцем у виска, потому что никакой техники безопасности нет.

Перед финалом герои у нас плывут на лодке и попадают в шторм. Чтобы эту сцену снять, у нас выехали из деревни три лодки: с актерами и оператором, техническая и лодка сопровождения. Они уходят в точку за горизонт, и тут я вижу, что море какое-то странное. Оно становится черным, и эта чернота очень быстро приближается к нам. Начинается ветер, и мы понимаем, что это настоящий шторм. Это ***** (очень плохо). Мы начинаем кричать в рации, чтобы они возвращались, а связь не пробивает. Я бегу к администрации, кричу, мол, давайте лодки, а глава деревни говорит: «Так лодки уехали, больше нет. Да и кто в шторм поедет?» В общем, вот я хожу по берегу туда-сюда час, полтора. И, главное, бесит, что ты вообще ни на что не можешь повлиять. И тут вдруг рация пробивается: они вернулись, все мокрые. И Макс стоит, такими детскими глазами смотрит на меня, говорит, пойдем отойдем. И говорит: «Володь, там ничего не получилось, максимум три секунды есть». Я говорю: ты ******* (сумасшедший), счастье, что вы живые, какое ***** (к черту) кино?»

— Как так получилось, что в команде вашего фильма целых два номинанта на «Оскар»?

Версия Максима Арбугаева

— Вы говорите в интервью, что «Кончится лето» — это история про бессмысленное русское ограбление. Чем оно отличается от американского или китайского?

— Само ограбление, наверное, ничем: ограбили и бросились в бега. Но то, где люди живут, как они живут, их быт, речь, поступки — это все наше, такого нигде нет. Не только в мире, даже в других регионах России. Взять ту же артель золотодобывающую, где так просто золото в сейфе хранится. Конечно, эта история могла произойти, наверное, где угодно, но без якутского пейзажа, как я считаю, одного из важных персонажей фильма, она была бы совсем другой.

— Как вы выбирали локации и чего хотели от них добиться?

— Во-первых, мы с Володей оба из Якутии, а во-вторых, я на протяжении пятнадцати лет снимаю на севере. Сама история этого ограбления — я же ее на той золотодобывающей артели и услышал, где мы в итоге снимали.

Когда мы писали сценарий, я уже все продумал. Закрываю глаза и просто вижу, где эпизод происходит, думаю, как камера здесь пойдет, какое состояние у природы, какой свет будет. Можно сказать, что я заранее кино снял.

Поселок Найба, куда герои приезжают в финале, — это Булунский район, я там родился в поселке Тикси и много времени провел. Мы знали, что они в финале придут туда, и маршрут строили из точки А в точку Б.

— Эти же пейзажи можно было снять намного более эффектно. Кажется, что вы не хотели потрясти зрителя красотой якутской земли и масштабом, как это было даже в вашем же «Выходе». Это так?

— В «Выходе», кстати, у меня тоже не было задачи передать красоту этого места. Там же главное — это лежбище моржей, аутентичность, фактурность этой избушки, где живет главный герой Максим Чакилев. Вот это вместе все работает.

— Как вы свою кинематографическую идентичность определяете? Вы якутский режиссер или российский?

— Так как я рано уехал из Якутии и большую часть жизни прожил в Центральной России, то, наверное, 50 на 50. Но судите сами. Тот же «Выход» как снимался? Мы с сестрой оба из Якутии, снимали на Чукотке, герой наш — с Пермского края, а постпродакшен мы делали в Москве. Это якутский фильм, российский или международный?

— Почему фильм называется «Кончится лето» и при чем тут песня Виктора Цоя?

Но он об этом: кончатся ли когда-нибудь насилие и агрессия в нашем мире?

А сама песня появилась от актеров, ее предложили Юра и Денчик — Денис Кузнецов, который играет охранника. Нам нужна была дворовая песня, когда Кешу в самом начале встречают на шашлыках.

— Вы сами Виктора Цоя любите?

— Когда нам во ВГИКе давали задание по журналистике — сделать опрос на тему, которая тебя интересует, то я выбрал «Стену Цоя» на Арбате и брал интервью у прохожих и хранителей стены. Не скажу, что я такой уж фанат-фанат, но альбома два «Кино» у меня в плейлисте есть.

— И песня «Кончится лето» есть?

— Да, но я редко ее теперь слушаю. В какой-то момент еще закачал кавер Леонида Агутина, и вот его я точно больше слушать уже не могу.

— Ваш фильм очень мужской, почти что бадди-муви. У вас была в Якутии похожая пацанская компания, как у Кеши с Тимой?

— А я же уехал из дома в 10 лет, потому что хоккеем занимался. Жил в интернатах, а родители жили в Якутске, и в деревню только на лето возвращался. И вот так, чтобы у меня были пацанчики мои в возрасте Кехи, такого не было. Но с моих 16 до 19 лет — да, были разные у нас путешествия. Взять лодку, на Песчаные острова поехать, на рыбалку, типа, а на самом деле просто потусить и провести лето. Вот эта сцена, когда пацаны Кешу встречают, это моя тема была. Сезон отыграешь, приезжаешь летом, брякнешься к пацанам в тачку, у них там громко играет музыка, кто-то пиво уже на заднем сидении начинает распивать. Такой подростковый рок-н-ролл.

— Почему Юра Борисов? В чем природа его дарования?

— Я помню, что посмотрел «Купе номер 6», а до этого я Юру как актера не знал. И у меня стрельнуло, что это наш герой. Вот на такого парня я хочу смотреть, каким бы он ни был. Наверное, такое же ощущение у меня от Бодрова-младшего: он тебя настолько интересует, что, когда ты на него смотришь, ты перестаешь замечать, как оператор работает, где камера стоит, как свет поставлен. Есть у Юры такой магнит.

— В какой момент мы перестаем героя Борисова любить и начинаем его ненавидеть?

— Мне кажется, после встречи с лодочником. В момент, когда они сидят у костра и лодочник его спрашивает: «Рассказывай, что вы натворили». Вот этот взгляд Кеши — это взгляд подраненного волка, мы в нем уже видим что-то звериное. Мы это и раньше чувствовали на протяжении всего фильма, но тут эта ночь, сумерки, безлюдный остров, и они вдвоем. Весь этот эпизод и взгляд Борисова — для меня точка невозврата.

— Раз уж вы вспомнили Сергея Бодрова-младшего, спрошу, насколько образы братьев Багровых и вообще Балабанов повлияли на историю?

— Мы выросли на фильмах Балабанова, я смотрел их подростком, они у меня, как и у миллионов моих ровесников и, наверное, у всех российских режиссеров моего поколения, в крови. Но не в голове. Мы с Володей не обсуждали: «Давай сделаем как у Балабанова». Или: «Давай тут с Балабановым спорить». Вообще, фамилия «Балабанов» на съемках не звучала. Его фильмы просто у нас в подсознании сидят.

— Какой у вас любимый фильм Балабанова?

— Мне «Река» очень нравится. И, конечно, я фанат «Брата». Потому что помню себя в подростковом возрасте, как я его смотрел. С тех пор, правда, не пересматривал.

— Насколько глубоко вы работали с предысторией ваших героев? Вы знаете, за что сидел герой Борисова? Или от чего умерла их мама?

— Я это все расписывал. Вплоть до того, что написал небольшое эссе о проблеме молодого поколения в маленьких поселковых городах. У нас во ВГИКе это называлось «театральный роман», когда пишешь историю героя до фильма. Хотя Володя поначалу скептически к этому отнесся — он работает иначе. Но мне кажется, что ему на самом деле это тоже помогло.

— За что же сидел герой Юры Борисова? Откройте тайну.

— Думаете, стоит? Пусть лучше зритель этого не знает. Мне кажется, важно, что у него есть вот это клеймо, что он для всех уже меченый. О чем я, собственно, и писал, когда расписывал характер Кеши. Он пришел с зоны, где его ранили, у него рана эта чуть-чуть зажила, и вот ему ее снова расковыряли. И чем дальше, тем сильнее эта рана кровоточит.

— Что вы смотрели перед съемками «Кончится лето»?

— Фотографии Димы Маркова. Еще пересматривал Роберта Капу и других военных фотографов. Меня завораживает, как они так близко подходят к своим героям. Мне всегда было интересно: как? Это опасно, они там под обстрелами с камерой своей по краю жизни и смерти ходят и делают эти снимки. Всегда, когда на них смотрю, воображаю: а что там, за границами кадра? Если панорамировать влево или вправо, что я там увижу? Это хорошая практика, мне всегда она нравилась.

— Вы говорите, что все снимали почти документально. Почему это было важно?

— Я, наверное, не смог бы по-другому. Сначала у меня вообще дикий стресс был: как снимать-то? Я ж ни разу на площадке игровой не был, не знал, как работать с механиком, с фокус-пуллером. На моих документальных фильмах у меня команда была два-три человека, включая меня. В общем, я страшно парился, а потом подумал: почему бы не пойти документальным путем в игровом? И я отказался полностью от раскадровок, от гаферов, от кранов, стрелок, всей прочей техники. Взял себе в группу пару ребят, тоже операторов из дока, которые мой подход поняли и давали мне, например, такой свет, чтобы все выглядело максимально органично. Я часто вижу в современном кино постановочный свет, какие там блики, где какие машины поработали, и меня из фильма выкидывает. Поэтому мне хотелось сохранить всю документальную органику, ничего не приукрашивая, чтобы камера дышала одним воздухом с героями. Поэтому у нас и локации все были родные, мы ничего не строили, в Якутске по родственникам и знакомым квартиры искали.

Часто было так, что мы с Володей обсудим сцену, а потом у меня камера начинает идти по-другому. В классическом игровом кино группа твоя тебя не поймет, планировали-то совсем другое. А я в режиме дока шел. В чем еще кайф дока с операторской точки зрения, так это в том, что ты все время здесь и сейчас. У тебя адреналин бешеный, кровь закипает от того, что к тебе сейчас жизнь в кадр заходит. И мы это отчасти привнесли в игровое кино — мы давали актерам 360 градусов пространства для игры, и поэтому они могли много импровизировать. Я снимал сцены по 6–8 минут одним кадром, самый длинный кадр был 12 минут. И каждый дубль я проходил разными рисунками камеры. Сначала одним пройду, потом вторым, потом третьим. Из этих кадров в монтаже получался эпизод на 5 минут. Так было, допустим, с эпизодом на пароме.

— Эти рисунки вы придумывали прямо на съемках?

— Нет, я, конечно, заранее все проходил ногами. Так и в доке бывает часто. В том же «Выходе», перед тем как снимать одну из главных сцен, когда герой открывает дверь, а за ней тысячи моржей, я все это репетировал с сестрой. Мы же знали заранее, как это произойдет, и у нас была возможность придумать, как это все снять.

— Чьими глазами мы смотрим на эту историю? Мункуева или Арбугаева?

Поэтому она просто пытается быть рядом с ними.

— Вы с Володей писали сценарий в 2021-м, а снимали в 2022-м. Как вам кажется, время отразилось в вашем фильме?

— Время всегда отражается на экране. Вот 50 лет пройдет, возможно, моржи будут на грани вымирания из-за изменения климата, а в фильме «Выход» мы сможем увидеть, какая была популяция в 2020 году. Игровое кино — это тоже документ времени. И я думаю, что наш фильм будут смотреть как кино, снятое в России в 2022-м.

— А вы сам верите в то, что насилие можно остановить насилием?

— Мне кажется, это главный вопрос всего человечества, на который оно пытается себе ответить. Но если зритель выйдет из кинотеатра и задаст себе этот вопрос, значит, все было не зря.