Если раньше датский режиссёр чаще всего симпатизировал гедонизму как религии саморазрушения, мотивируя своих героев хотя бы стремлением к жизни, то сейчас, пережив остановку сердца, Рёфн сблизился со смертью настолько, что познал и её красоту, которая кроется, как минимум, в абсолютном покое.