Успокоение.
В 1957-м году шведскому режиссеру Ингмару Бергману только предстоит войти в пантеон творцов, определивших становление европейского авторского кино. Сделает он это грандиозно – выпустит сразу две картины, которым суждено будет стать бенефициарами мировой культуры, предметом признания синефилами спустя десятилетия. На фоне сперва вышедшей «Седьмой печати» кажется, что «Земляничная поляна» – кино не такое сложное ни в плане постановки, ни в плане сценария. В нем нет живописных скалистых просторов средневековой Швеции, где рыцарь Антониус Блок играет в шахматы со Смертью и рассуждает о вечном под звуки шипящего моря. Но и назвать простой «Земляничную поляну» как минимум некрасиво. На фоне 1950-х, когда студийный кинематограф закрепощал авторские порывы в оковах регламентов, полуторачасовая драма Бергмана становится одним из драйверов культурного прогресса. Именно она наиболее точно раскрывает экзистенцию человеческого духа, то, как видит ее лично творец сквозь призму очень личной истории. Причем раскрывает так, как если бы в кресле режиссера командовал Достоевский. Ищущий геометрию души, Бергман предлагает употребить жизнь во ее спасение, что порой непросто даже тем, кому уготована судьба благородного человека.
В отличие от той же «Седьмой печати», в повествовании о пожилом враче Исаке Борге отсутствует реакция на проявления внешнего мира. Борг не возвращался с войны, как это делал рыцарь Блок со своим оруженосцем, а также миллионы солдат по всему миру после 1945. Борг не задавался вопросами о том, зачем мы живем и т.п. Теряющему годы старику все равно. Время метафорически растворилось в циферблате, а даты не становятся маркерами эпох. Боргу, как альтер-эго самого режиссера (неслучайно инициалы И. Б. применимы к обоим), приятнее самоустраниться внутри памяти, где несостоявшаяся жена собирала землянику глухому дяде и где уже другая, состоявшаяся жена в экспрессионистском порыве совершает измену. Кстати, «земляничная поляна» в Швеции считается обетованным уголком, где человек придается положительным эмоциям. Ингмар Бергман сделал эту идиому колыбелью для дряхлеющего по часам старика, уже давно плюнувшего на все прелести жизни и видящего в ней бренное наказание. Возвращаясь в прошлое, черствый герой будто бы перерождается, и там мы не наблюдаем угрюмое лицо и прения с невесткой, кто не побоялся, в отличии от экономки, пуститься в эту одиссею сознания «почетного идиота».
Еще один пространственно-временной континуум Борга – это его сновидения. Неразрывно с ретроспективой следующий вперед элемент-стабилизатор судьбы в дополнение к сознательным воспоминаниям. Подсознание общается с врачом доходчивыми аллегориями, будто бы ему не требуются брошюры Фрейда в качестве Гугл-переводчика. Сон с пустым городом, часами без стрелок и возницей, зацепившейся за фонарь, с гробом, куда 78-летнего Исака затягивает его же сущность – вестник скорой смерти; сон с молодой Сарой и с последовавшим экзаменом – приговор пассивной натуре. Ими Бергман характеризует и одновременно обрамляет спонтанное роуд-муви своего Борга. Сны интерпретируют жизнь так, что необходимость воззреть на окружающих естественно вырастает. Сны возбуждают инстинкт самосохранения духа героя, ведь только узревший их Исак Борг оказывается способен говорить и слушать. Что самое главное, слушать хорошее, а не склочные упреки экономки, по-волчьи воющей в пустошах дома. Борг получает положительные отзывы от управляющего бензоколонкой, кто никогда не забудет профессионализма врача. А молодежь, осуществляющая вояж в Италию, от него без ума. Особенно лучезарная Сара, неугомонный катализатор милосердия.
Биби Андерссон неспроста сыграла сразу двух Сар. Рифма времен стирает визуальные границы между образами. Там, где вянет мудрость, молодость бурлит вулканом. Новая Сара меньше похожа на боязливую девушку из прошлого, но ее ребяческий шарм натыкается на зрелого Борга, которого она так искренне полюбила – не как мужчину, конечно же. Хотя зная, что психоанализ, пусть и совсем не тернистый, «Земляничной поляне» не чужд, можно предположить, что Сара подсознательно желает себе в мужья именно Борга. Да и в спутниках у нее кандидаты Андерс и Виктор, как ни странно, пастор и врач, еще одна теза и антитеза, устраивающие вечный спор о том, что главнее – Бог или наука. Не это ли дробление Исака многолетней давности, выбравшего науку и разочаровавшегося в бытии? Тогда он выбрал эгоизм, черствость, заносчивость и ошибся, что стоило ему лучших лет. Впрочем, попутчики не узнают, что выбрал Исак нынешний. Наверно, на их месте он сам бы встретил любой ответ со снисходительностью и иронией.
Визит к глубоко старой матери, пережившей девять из десяти детей, оборачивает явью первый сон, вновь напоминая о безвременье и о смерти. В недолгой беседе слышна исповедь женщины, воспитавшей готовых грызться за наследство акул. Горечь умирающей в одиночестве женщины близка скопировавшему ее удел сыну, пускай ее морщины окаменели и горечи не выражают. Беседа-послание, которая может стать прощальной, находит адресат и в Марианне. Декадентство, ожидание конца, разочарование. Все симптомы передались по наследству Эвальду. Тот вообще не желает продолжать плодить себе подобных, из-за чего Марианна вырождается в бесполую глыбу, облаченную в нейтральный деловой костюм. Равнодушный, Эвальд тысячу раз упрекнет себя, подобно отцу, но в нем не случится тектонических сдвигов, покуда он не воспитан на любовь к ближнему. За весь фильм не прозвучало причины, почему яблоко и яблоня столь апатичны. Но знающий зритель может догадаться: благополучие огромной семьи мнимо, а скрывает оно душевные раны утраченного времени...
Чем ближе конец одиссеи, долгого и тяжелого пути домой, тем старика одолевает осознание собственной никчемности. Но как же исправить это убивающее чувство? За лекарством, почетный доктор, обращайтесь к Бергману. Он, переживший всю «Земляничную поляну» к 38 годам, имеет шпаргалку с решением, которая поможет на пересдаче экзамена прочитать написанное на доске. Эта картина буквально соткана по лекалам жизни шведского мастера. Он так же, как и Исак с Эвальдом, рос ненужным ребенком. Он так же был терзаем несчастливым браком родителей. Его отец был пастором, не чуравшимся жестоко наказывать его и его брата. Город-призрак с собой-трупом снился ему, испытанному одиночеством и холодностью. И ему суждено было стать великим деятелем киноискусства, обладателем всевозможных премий. Да и вообще, режиссер просил прощения у родителей этим кино. «Земляничная поляна» – зеркало Ингмара Бергмана, а не просто очень личное кино. Фильм наверняка помог обрести автору успокоение и спастись в творчестве. И раз он, легенда в безвременье, смог (а по его образцу – целый пласт гениев, от Тарковского до Ханеке), то на успокоение Исака Борга есть надежда. По крайней мере, Бергман заставил его мыслить, считай существовать. А дальше экзистенциальная эволюция способна творить чудеса.
8,5 из 10.
10.1 тыс 
7.1 тыс 
5.3 тыс 
2