Привыкая к жизни.
Меня зовут Томми Митчелл, и я работаю в организации по заказным убийствам. Этим весенним вечером мой ужасный босс приказал мне прибыть в дом семьи Вагнер, которую мы должны были совместно вырезать: двое взрослых и семилетний мальчик Сэм. Мне было немного не по себе: прежде мы не уничтожали детей, но босс чётко дал мне знать в телефонном разговоре, что мальчишке не спастись. Стояла прекрасная погода; заранее выехав на неприметной машине, я наслаждался песнями Боба Дилана, передаваемыми по радио, размышлял о прочитанной книге Денниса Лихэйна, строил планы на субботнее свидание с симпатичной Рэйчел. Всё, как обычно. Но когда я тайно проник в дом Вагнеров, воспользовавшись приёмами опытного взломщика, он уже сидел на диване в зале, печально разглядывая старинную картину на стене напротив. Знакомьтесь, Роб Грир – монстр, управляющий организацией по умерщвлению. Он очень редко сам занимался грязной работой, тем более заявлялся раньше своих подчинённых. Поэтому, узрев два трупа на персидском ковре, я удивился, ведь это было моё задание.
- Мне определённо нравится эта вещь, - лениво махнул рукой в сторону картины Грир, стряхнув пепел прямо на тело мёртвого мистера Вагнера, воткнув сигаретку обратно в правый уголок рта. Его серые глаза, казалось, были не способны выражать хоть какое-то жизнелюбие.
- А где мальчик? – поинтересовался я.
- Наверху, - Грир встал, - но он не убежит, добрый Бог даровал ему богатых родителей и паралич ног. Прости, что выполнил твою часть за тебя, но мне хочется успеть на шоу Дэвида Леттермана, там выступает Хью Лори, моя мать просто обожает его доктора Хауса, надо же будет о чём-то поговорить с ней за завтраком.
Неторопливо Грир начал идти по лестнице на второй этаж, останавливаясь, чтобы изучить семейные фото на стенах, в то время, как моё сердце с каждым его шагом билось всё быстрее. Пробыв с этим чудовищем столько времени, трудно остаться человеком с неповреждённой психикой. Он всё делал медленно, что убивал, что ел спагетти, и с таким равнодушием, словно мир для него был давно сложенным кубиком Рубика.
- Вспоминаю один фильм Лукино Висконти, - неожиданно заговорил Грир, - мне было четырнадцать лет, и в тот период многого из ленты не вынес, разве что нравилась маркиза в исполнении Сильваны Мангано, какая же она роскошная женщина. Скажи, что ты смотрел в последнее время?
- «Алису в стране чудес», - ответил я, исподлобья посматривая на его спину, - в 3-D, красивое зрелище.
- А, опять сказки, - молвил Грир, - настоящая красота в людях, например, в Хельмуте Бергере, признаться, его не сразу полюбил, но помню, как сестра нарисовала его портрет, прилепив на шкаф, где она красилась перед огромным зеркалом. Да, он был красив. Состарился. Фильм назывался «Семейный портрет в интерьере», тебе вряд ли по душе придётся, всё такое театральное, утончённое, типичное для ностальгического Висконти. Но с данной картины возник мой интерес к кино вообще, эти трагические образы, эта лиричность, все красивые и злые, синема, синема, невозможно было не влюбиться в условности притягательного мира.
Грир вошёл в комнату Сэма, включив свет. Проснувшись, мальчик схватил очки с тумбочки, пока Грир ближе не подошёл к нему. Наклонившись к Сэму, Грир прошептал:
- Здравствуй. Мы пришли убить тебя. Но сначала мне нужно закончить разговор с Томми. Если будешь вести себя плохо, мы сделаем так, что тебе придётся умирать долго и мучительно. Хочешь мятный леденец? Держи, и будь умным мальчиком. Теперь, Томми, позволь, я продолжу. Как и любой нормальный серийный убийца, в подростковом возрасте я мучил соседских кошек и преследовал девиц в ярких нарядах, но временами будто просветление наступало, я шёл в кинотеатр на ретро, влюблялся в творчество Карне, Чаплина, МакКэри, мне хотелось творить что-то светлое, чистое, добросердечное, подумать только, я даже писал стихи. Но когда мне вспоминался профессор, которого гениально сыграл Берт Ланкастер, этот замкнутый консерватор, чей мирок стабильности подорвали новые жильцы, чья интеллигенция оказалась не более чем ушедшим будущим, чьи воспоминания о матери и жене были раздавлены наглостью настоящего… Этот несчастный профессор ничем не отличался от Конрада или маркизы Брумонти. Да, у них разное воспитание, разные взгляды на жизнь, но они одинаково пусты, одинаково ничтожны в попытке обрести гармонию с собой. Спокойный профессор с его любезностью и истеричная маркиза, самовлюблённый Конрад, наивная дочь маркизы, её эгоистичный и недальновидный жених Стефан, все эти люди в представлении Висконти нежданно смешались в одно ничто, утратив в 1970-е все значимые ценности, оставшись «рамочными» людьми, прикрывающимися традициями и дорогой одеждой. Висконти, перенёсший приступ, наверняка оставил этот фильм поколениям, как духовное завещание. Люди стали частью интерьера, и это грустно. Кинематограф – великое искусство, оно выражает и то, в чём мы не способны признаться себе. Нас пичкают сказками в 3-D, но на самом деле мы порочны, мы до того падшие, что не достойны читать Кафку, рассматривать картины Ренуара и смотреть фильмы Висконти. Мы ежедневно убеждаем себя, что не такие, что мы хорошие. Повсюду одна грязь, один мрак. Помню, как я оставался дома один, смотря вслед уходящей сестре с очередным парнем на дискотеку. Ненавижу этот мир…
Выстрел. Впервые в серых глазах Грира что-то отразилось. Изумление. Он сполз с кровати на пол, потекла из спины кровь, а в дрожащих руках маленького Сэма – пистолет, направленный на меня. Что мне оставалось? Закрыв глаза, я успел услышать последние слова Грира:
- Висконти снимал красивое кино о распаде человеческой личности. Чертовски парадоксально, да?
- Ага, - произнёс я перед вторым выстрелом, жалея, что в эту субботу не встречусь с Рэйчел. Странный мир.
8.2 тыс 
212
98