Александр Кузнецов: «Гречки, Монеточки и Флакон — это не для меня»

Панк в душе и в поступках, уроженец Севастополя, покоривший Москву (и недолюбливающий ее), Александр Кузнецов снимается везде: и в жестких короткометражках (например, «Собачатина» Ксении Тищенко по рассказу Прилепина), и в костюмированном экшене («Скиф»), и в арт-мейнстриме («Лето» и «Кислота»). А впереди большой афганский эпик Павла Лунгина «Братство» и комический триллер «Папа, сдохни» Кирилла Соколова. И драмы «Место!», «Котел» (про жизнь «на раёне») и «Большая поэзия» (про двух инкассаторов) — тут у Кузнецова главные роли.

— Я вот ненавижу интервью, — сразу говорит Кузнецов.

— Почему?

— Потому что для меня это стресс. Каждый раз почему-то я отношусь к этому так, как будто это последнее интервью в моей жизни. Сначала ты просто говоришь с человеком, а потом из твоих слов могут собрать все что угодно. Тебя буквально одевают в какой-то подходящий изданию лук, а иногда и редактируют твои убеждения. Наверное, я очень прямолинейный и не очень мудрый человек, но, когда меня пытаются перефразировать или тем более если есть какая-то клевета, я реагирую п***** (очень) жестко. Если меня ругают по делу — пожалуйста. А вот если просто врут за спиной, у меня забрало падает быстро. Я не к тому, что я больной, но я воспитан как-то... по-кавказски, что ли.

— Почему по-кавказски? Ты же из Севастополя.

— Вообще, это иллюзия, что Севастополь — город моряков и поэзии. На самом деле если ты там растешь, то это такое ближнее Закавказье. Со своими чудовищными минусами и своеобразными плюсами.

Дело не в городе, где я вырос — дело в моих родителях, естественно. Всегда же дело в воспитании, а наши родители — это большая часть нашего воспитания. Отец у меня конкретный очень человек, моряк, который в 1990-е честно и тяжело работал, чтобы купить мешок сахара на год. Никаких денег, ничего. Он очень крепкий, честный и принципиальный человек и воспитал меня так, что я очень многие хипстерские тенденции не понимаю. Я полностью на либеральной стороне, но Гречки, Монеточки и Флакон — это не для меня. Я понимаю, что в одну кучу сейчас валю, но никого и не призываю считать так же. Просто другие ценности. Я вырос вообще на «Битлз», что, согласись, довольно странно для человека 1992 года рождения.

— Почему странно? Наверно, родители их слушали?

— Нет. Родители не слушали «Битлз». Отец, когда был молодым, учил японский язык, был художником, рисовал картины, продавал их, этим зарабатывал деньги для семьи. У него была кассета Nirvana «Smells like teen spirit». Пара кассет Rammstein, что-то там еще. А потом отца очень сильно изменили море и наша реальность. И он перестал вообще чего-либо в жизни хотеть кроме благополучия семьи, стал просто работать. Сейчас я не могу поверить, что это были его кассеты.

Мама тоже сперва работала в море, была рыбным технологом. В море они и познакомились. Мои родители супернастоящие, суперискренние, супердобрые. Они готовы отдать последнюю копейку, если человеку будет надо — любому человеку. Но моим родителям что кино, что не кино... Они очень меня любят, поддерживают меня во всем, но невозможно в них вбить желание узнавать что-то новое. Это распространенная проблема поколения наших родителей.

— Так что не так с Монеточкой?

— Просто не могу найти с этим всем ни одной точки соприкосновения — ни как слушатель, ни как музыкант (Кузнецов возглавляет группу Space Punk Industry — прим. ред.). Я считаю, что шумиха вокруг всего этого вкупе с Федуками, Элджеями и Фараонами никак не связана с искусством. Это история про хайп. И этот факт — признак кровавого заката будущего российской музыкальной индустрии.

У нас нет рок-групп. Ты понимаешь вообще, что говорит о культурной стороне нашей страны тот факт, что у нас практически нет рок-групп?! Чем больше продюсеры поддерживают вот такую музыку, которая сейчас у нас в тренде, и чем больше СМИ их пиарят, тем меньше шансов, что здесь когда-то появятся «Битлз» или Фредди, потому что люди, привыкшие к «На баре синие мы танцуем под минимал», их просто не будут слушать. И это локальная проблема. В Англии с рок-музыкой все в порядке прямо сейчас.

— Ну, ответ же есть в фильме «После Лета», где Сева Новгородцев отвечает на твой вопрос «Что вы думаете про русский рок?» в духе «О чем тут вообще разговаривать?».

— А я не согласен с ним. С чего вдруг? С чего это не нужно нас сравнивать с остальным миром? Россия тоже часть мира, но почему-то она это отрицает. Именно из-за такой философии русские актеры, музыканты и режиссеры не могут работать наравне со всеми остальными. Не надо делить — Россия и вся остальная планета. Это идиотизм. У нас есть целый мир... Я уеду отсюда когда-нибудь.

— Ты давно стал думать про отъезд? Здесь же тебя сейчас начнут называть звездой.

— Да я как-то не начинал думать про отъезд. Меня просто с самого детства разрывало от того, что я видел вокруг, и внутри работал какой-то ядерный реактор. Я всегда куда-то стремился и рвался, даже когда еще не понимал куда. В пять лет мне стало скучно от всего, что происходило вокруг: скучно играть в футбол с ребятами во дворе, скучно учиться в школе, скучно делать все, что можно было делать в Севастополе. С этого все началось. Я сначала понял, чего я не хочу. Потом я осознал, что я в Севастополе. Перспективы заниматься творчеством в этих широтах очень ограничены. Я рос, и мне все казалось бессмысленным. И я представлял, что вот как бы я в Оксфорде учился. У каждого факультета свои эмблемы, свои шарфы... Красивые девушки, а не вот эти, из маникюрного салона в соседнем дворе. Очень важно, какие женщины в округе. В Севастополе много красивых от природы женщин, но они все как из маникюрного салона во всех смыслах. Никак это по-другому не определить.

В 12 лет мучился: нужен ли мне театральный институт или сразу пойти сниматься в «Звездные войны»? Вот прямо так. Я думал, что где-то здесь на улицах снимаются «Звездные войны». Вот сейчас завернешь, а улица перекрыта, и там съемки, Джордж Лукас в кепке с рацией. И я подойду, скажу: «Мистер Лукас, я знаю, что мне 12 и я никто, но поверьте, я ничем не хуже, буду работать 40 часов в сутки за чай с бубликами. А если чего-то не умею, то быстро научусь. Испытайте меня, дайте лазерный меч, пустите в кадр, я не подведу». Но кино нигде не снималось. Даже русское. Даже севастопольское. Никакое.

Потом я стал думать, как бы мне поучиться за границей. Шансов никаких не было, грантов на актерское или музыкальное обучение не было. Я искал все способы. Один раз мы с другом решили бежать в Лондон. Нам было по 13 лет. Договорились украсть у родителей по 100 долларов, встретиться возле «Ашана» и отправиться на поезде в Киев, оттуда в Польшу, потом — во Францию. Ла-Манш перейти собирались пешком, прийти в детский дом... И мы это все по контурным картам с уроков географии планировали. Вот мы придем и скажем: у нас отшибло память, сейчас мы вырастем, и дайте нам английские паспорта, чтобы мы могли поступить в Оксфорд. Или в Хогвартс — вдруг он все-таки есть?

Потом я решил, что надо для начала сниматься в русском кино. Начал искать информацию. Театральный институт. Зачем мне театр?! Меня не интересовал театр вообще. Но было написано: актер театра и кино. В итоге я поехал в 16 лет поступать. Родители подумали, что я головой ударился, говорили, что туда нельзя прийти с улицы, что там все моральные уроды. Как оказалось, доля правды в этом есть. Но не до такой степени.

И вот родители дали денег на дорогу, 25 часов в плацкарте, прошел все туры в Щепку. Но у меня была девушка, я ее очень любил. Она поступила в Киев, в театральный институт Карпенко-Карого. И я, к удивлению для себя, не пошел в Щепку, поехал в Киев. Думал: «Что мне Киев, если в Москве прошел».

В итоге в Карпенко-Карого меня не взяли, и пришлось поступить в эстрадно-цирковую академию на конферансье и клоуна. Еще через год меня все-таки взяли в этот гребаный театральный институт, а после первого курса пригласили в их главный русский театр. И вроде бы все хорошо, но вдруг эта самая девушка говорит: «Я поехала в Москву. Что тут делать?» Я в шоке: «Катя, е-мае! А нельзя было это понять, когда я поступил в Щепку? Я из-за тебя в Киеве!» Она поехала в Москву, и я, как лошара, за ней.

Но это сейчас я очень циничен, а тогда почему-то был истинным романтиком. Мы приезжаем в Москву, и я начинаю поступать во все институты, просто чтобы быть рядом с этой девушкой. И вот я поступаю-поступаю и прихожу в ГИТИС. Понимаю, что это даже не актерский факультет, а какой-то режфак. Я думаю: «Ну, приехали, какой режфак, е-мае? Это точно какой-то филиал и компромисс для лохов, не поступивших на актерский». Но к этому времени я уже везде послетал из-за своего гражданства (украинского — прим. ред.), и последний шанс был — поступить на этот режфак. А там как раз «добор штанов», то есть мальчиков.

— То есть никакого «О, Каменькович, Крымов!»?

— Мне было совершенно все равно, кто такие Каменькович и Крымов (худруки «Мастерской Фоменко» и «Лаборатории Дмитрия Крымова», ведущие свою мастерскую на режиссерском факультете ГИТИСа; она выпускает не только режиссеров, но и актеров, и театральных художников — прим. ред.). Я просто не знал, кто это. У меня в принципе всю жизнь антиавторитарная позиция. Я признаю только тех великих, которые ведут себя очень просто. На поступлении все эти мастера такие пафосные и снисходительные. И вот Каменькович был не таким. Я прихожу с гитарой. У меня последний шанс, дождь, пасмурно, все вокруг унылые, я тоже совершенно невоодушевлен. Но почему-то постепенно мне начинает нравиться. Обычно экзамены в театральных институтах — это как очень плохие пробы очень плохого режиссера, когда все зажаты, все очень формальны и хотят, чтобы все поскорее кончилось. А на режфаке поступление выглядело уже как обучение. В любом закоулке и туалетной кабинке репетируют, везде абитуриенты. И вдруг я понимаю, что эта стихия мне ближе.

На конкурсе Камень говорит: «Читай басню». Надо сразу признаться, что я не подготовил вообще ничего, кроме кучи песен и монолога Сирано де Бержерака. Я говорю: только не басню. Спел зачем-то вместо басни какую-то матерную песню. Камень в шоке. Меня просят изобразить предмет (эти их приколы на поступлении в театральный, абитуриент должен играть стул, ложку, банку кока-колы). Я думаю: «Ну все, п*****(конец)». Разворачиваюсь спиной, иду за кулисы и просто там стою.

Тишина. Я понимаю, что мне надо что-то сыграть. В голове пустота. «Ну, — думаю, — хрен с ним, буду так и стоять за кулисами». Через полторы минуты Камень спрашивает: «Александр?!» — «Что? Я играю». — «Что вы играете?» И я просто отвечаю первое, что мне приходит в голову: «Э-э-э... носки. Я — носки, которые вы потеряли и не можете найти, а мы тут вон лежим, за кулисами». В зале взрыв смеха. Полина Кутепова, которая была у нас на экзаменах, говорит: «Надо брать этого идиота, хоть смеяться будем».

А Камень уже про меня знает: «А, это ты тот Кузнецов, который пытался ударить старика?!» Просто до этого я был на экзаменах в Щепке (опять), и местный мастер Соломин как-то жестко нахамил моей девушке, я взбесился, забежал в зал, начал орать на него, ударил по его столу. Меня вывела охрана, потом еще год в Щепку не пускали. Вполне нормально, что в сплетнях, которые моментально расходятся, я его уже ударил (странно, что не убил). И вот я думаю: «Ну, все...»

Чтобы показать актерский талант наших героев, мы записали с каждым из них короткий ролик — кинопробы в неожиданных обстоятельствах со сценой из известного фильма.

— И как Каменькович отреагировал на это все?

— Ну, я попытался ему объяснить, и он говорит: «Да забей. Я бы тоже так сделал». С юмором к этому отнесся и взял меня на курс на бюджет. А потом он узнал, что у меня еще и гражданство украинское, и я на этом бюджете юридически не имею права учиться. «Кузнецов, да что вообще с тобой не так?!» И выключился из этой истории, не стал никак помогать, бросил меня в море, считай, чтобы я сам разбирался. Сначала я просто пил неделю. Потом собрался и стал искать решение. В общем, отдельная история, как я ездил Киев — Москва — Севастополь и выбивал какие-то государственные программы, квоты, гранты, чтобы получить возможность учиться. В итоге подделал пару печатей, и меня взяли на бюджет. И, как я потом узнал, это был первый случай с 1991 года, когда человек с украинским гражданством поступил на бюджет в российский театральный вуз.

— В итоге не оказался в мастерской Фоменко, как было бы логично. Плохим студентом был?

— На третьем курсе я просто понял, что обучение меня тормозит. На втором курсе я был фаворитом Камня, а тут устроил полную анархию. На четвертом курсе ушел из всех спектаклей, которые мне не нравились, начал делать своих «Игроков». Я уже тогда был одним из пяти студентов, которых брали в Фоменко, но благодаря этим уходам из спектаклей меня вычеркнули. К тому же в «Игроков» я еще взял двух ребят с другого курса, а для Камня это было вообще предательство. Я не мог понять, почему я не могу отказаться от спектаклей, которые мне не нравятся, а Камень не мог понять, почему они мне не нравятся. Евгений Борисович мне сказал: «Понимаете, Саша, проблема не в том, что вы себя так ведете, а в том, что из-за вас так могут начать себя вести другие». С этого момента мы поставили крест друг на друге. Как Тарас Бульба и Остап.

Но сейчас я понимаю, что на самом деле вышел абсолютно его студентом, только радикальным. Я боролся за свой взгляд — именно этому Камень учил. Он воспитывал в нас способность все подвергать сомнению, актеру быть режиссером своей роли и на сцене, и в жизни. Это я и делал. Хоть и ценой разрыва с мастером, которого очень любил. Так что, несмотря ни на что, я остаюсь в очень большой степени именно его учеником.

— И ты оказался в МХТ. А хотел же в кино!

— Когда я пришел в театр, то вместо стеклянных горящих глаз я сразу сказал, что уйду сниматься при первом серьезном предложении в кино. Мне кажется, поэтому я и не оказался в стажерском болоте МХТ. А Ольга Хенкина (заместитель Табакова) оказалась достаточно умным и терпеливым человеком, чтобы не выгнать меня сразу после этого заявления. В итоге меня взяли в Сашиных «Бунтарей», потом в «Мушкетеров» Богомолова, еще куда-то. Мне кажется, потому что я сразу обозначил сильную позицию, которая может даже не иметь ничего общего с талантом. Ты либо приходишь и говоришь: «Я — солдат». Либо говоришь: «Я — офицер». Но такая позиция — всегда риск. И в кино, и в театре, и вообще в творчестве. Если ты выбираешь позицию офицера, будь готов ей соответствовать, брать на себя риски и остаться ни с чем.

В общем, все, конечно же, пришло к кино. Я репетировал «Дракона» у Богомолова, и меня утверждает Рустам Мосафир в «Скифа». А я фанат «Викингов», «Игры престолов», фильмов «Гладиатор», «Храброе сердце». Короче, я всегда пойду в такое. Кроме того, персонаж просто идеальный. Для первой большой роли лучше не придумать. Но «Дракон» Богомолова тоже не каждый день случается, и мне он был очень дорог. Я мучаюсь-мучаюсь, потом прихожу в МХТ и говорю: «Ольга Семеновна, я все понимаю, все ценю. Константину я сам напишу, но я выбираю кино. Готов, что вы меня выгоните. Готов после съемок репетировать. Вердикт за вами».

Короче, на следующий день я еду сниматься в кино, параллельно меня утверждают в «Лучше чем люди», который 22 ноября выходит на «Старте». В МХТ справедливо рассчитывают, что я хотя бы через три месяца съемок вернусь, покаюсь и буду год тяжело впахивать в театре за то, что меня отпустили. Это вполне естественная логика репертуарного театра: если артиста отпускают, то он обязан отрабатывать.

Съемки закончились, я не пришел и вообще совсем совесть потерял. Меня утверждает Саша Котт в «Спитак», утверждают еще в какие-то проекты, и закономерно театр просит меня перейти на контракт как приглашенного артиста, потому что в театре я не появляюсь. Я прихожу, подписываю все бумаги, вокруг все говорят, что так нельзя, что я пропаду, так всегда бывает.

Я подумал: ну, и фиг с ним. Начал еще больше сниматься, снялся в «Кислоте», меня утвердили в «Лето», и тут меня зовут в новый спектакль. Я начинаю репетировать, у меня снова не сходится — надо заканчивать «Лето», начинается «Папа, сдохни» и «Котел». Четыре фильма за осень. И я слезно извиняюсь и снова ухожу из спектакля.

Так что жизнь поставила вопрос ребром: или ты снимаешься в кино, или работаешь в театре и снимаешься иногда, чуть-чуть, коротко и быстро. Не то что я не люблю театр и считаю его абсолютным злом, просто мне это не подходит. Но надо отдать должное МХТ: при Табакове даже такому, как я, он казался самым адекватным, уютным и здоровым из всех театров. Я очень люблю эту команду, и я с огромным удовольствием играю там, например, «Бунтарей».

— Ты суперамбициозный человек, выходит? Или очень уверен в себе?

— И то и то, конечно. Если мы говорим о кино и главных идейных ролях, я умру, чтобы сделать все в лучшем виде, и действительно отношусь к этому как монах. Это тоже можно назвать амбициями. В остальном к актерству я не отношусь слишком серьезно. В принципе я за него вообще не переживаю. Как-то еще в детстве понял, что только мышление определяет нашу дальнейшую судьбу. Не то, как мы впахиваем, не то, как мы себе ломаем ребра, добиваясь чего-то, не то, сколько мы времени тратим на обучение. Вот это все не имеет значения, если ты узко мыслишь. А дальше — сила воли. Вот две вещи. Есть талант, нет таланта — тут кому как повезет. Но талант совершенно не определяющая вещь. Сколько талантливых людей не делает ничего, потому что либо нет мозга, либо нет силы воли.

— Так ты скорее кем себя ощущаешь — театральным актером, кинозвездой, музыкантом?

— Я все равно внутри остаюсь моряком и вообще путешественником. Если бы сейчас был XVIII век и время парусников, хрен бы меня затащили в актерство, без шуток. Да и вообще, скорее всего, я стал актером в большей степени для того, чтобы иметь возможность быть рыцарем и водить парусные корабли и хоть несколько месяцев съемочного периода жить как эти люди.

— Почему моряком?

— Я в мире мореходок жил. Отец — старший механик на большом корабле. Я тоже начинал этот путь. Хочу, как будет время, снова получить паспорт моряка, купить себе баркас, поставить где-нибудь в Питере или в Хельсинки на время. Потом купить замок в Ирландии (я уже лет пять об этом говорю как попугай) и построить маленький причал рядом, где стояло бы несколько лодок (старый баркас, парусная лодка обязательно, спортивная яхта, чтобы можно было доплыть до Гренландии хотя бы из Финляндии). Я этим действительно живу. А в Севастополь я не вернусь. Там люди живут возле моря и не ценят его.