«Обсессия» представляет собой завершенный гештальт — от пробуждения внутренней речи (творящего разума) вкупе с самосознанием до полного раскрытия образа, реализации эго как «машины желаний», обретающей животворящую и смертоносную силу.
Нагромождение бездумно заимствуемых контекстов выдается за глубокомысленную притчу.
Картина Трофимовой является «художественной» лишь в качестве иллюстрации печального факта: образные находки Звягинцева оказались никем не прочитаны, не усвоены, не осмыслены. Так и не стали содержательным элементом тутошнего авторского киноязыка, превратились в тавтологию, в мычание, в издевку над языком.
Полсотни лет никто не желал тягаться с самым слабым фильмом мэтра, однако Озон сумел подобрать свои ключи к тексту, разглядел источник вдохновения философа-экзистенциалиста, решил заострить его полемику с «Преступлением и наказанием».
«Самый романтичный роман» экранизировали более двадцати раз, но никогда еще не подвергали столь безжалостному аутодафе.
Проблема вовсе не в принуждении, а в факте полного отсутствия химии и даже тени интереса между действующими лицами. Это досадное упущение обесценивает и искомую «правду», и закрученную интригу, и тщательную визуальную отделку картины.
Режиссера Молля также мало интересуют покалечившие мальчишку злодеи. Куда важнее судьба ратующих за справедливость обывателей. Вернее, всего человеческого рода. Она столь же печальна, как и итоги расследования.
Ни одна новелла, кроме финальной, не окрыляет воображение, а лишь иллюстрирует воображаемое Би Ганя, выдающего рефлексию за полет духа, мастеровитость за оригинальность и сумму эффектов за глубинный смысл.
Бездарная ретровампука выпущена на экраны, дабы опрокинуть в прошлое актуальный сюжет, превратить в лубок, свести к пошлому абсурду вместе со сказом Лескова, не имеющего отношения к жалкому фантазму.
Авантюрная комедия положений вырастает в полный рост драмы о цене успеха, решающим фактором которого становится одержимая вера в способность единолично менять мир.
И все-таки, в главном Кэмерон прав: цивилизации, отрекающиеся от культуры, обречены на скорую гибель и забвение. А выжившим следует помнить, что возрождение мира — трудный жертвенный путь, пролегающий через приобщение к коллективной, родовой памяти.
Суть эксперимента Шилински во внефабульном сродстве, проживаемом через травмы. Без отрыва от эпох, в магическом метавремени, сплетающемся из неявных, но тактильно-ощутимых и виртуозно аранжированных созвучий.
Аскетичный образный ряд картины вдохновлен линчевской «Головой-ластиком», но Бронштейн удалось создать интригующий экзистенциально-детективный пазл не из сюрреалистических дивертисментов, а максимально приближенных крупных планов самоотверженной Роуз Бирн.
По мысли Йоакима Триера, жертвоприношение исполнила мать Густава, осознавшая, что Европы, за которую она боролась, больше нет. И покончившая с собой ради будущности своего «золотого мальчика», давшего жизнь новой Европе, воплощенной парой его нелюбимых и несчастных наследниц.
Шедевр Годара стал культовым фильмом и вдохновил дебют более ста шестидесяти режиссеров французской Новой волны, эхо которой и поныне аукается в мировом кинематографе. Все получилось и на сей раз, недаром в первый день съемок Линклейтер также цитировал Франсуа Трюффо: «Это фильм будущего, и он станет актом любви. Давайте зажигать!»
Коммерческий успех, настигший «Брата 2» двадцать лет спустя, — сертификат качества: фильм выдержал испытание временем. То же можно сказать о всем творческом наследии режиссера. Прикосновение к нему стало для соавторов и персонажей фильма актом самотерапии.
Чуткий к отстраненно-проникновенному творчеству Робера Брессона, режиссер прочувствовал и передал напряженное сплетение этих и иных внутренних сюжетов, нащупав их созвучие в ощущении эффекта присутствия героя в процессе съемок. Трудноуловимое, не поддающееся прямым формулировкам пребывание Лермонтова в каждом дыхании русского мироощущения и является сутью картины.
Это злободневная политическая клюква, снимавшаяся в знойных казахских павильонах. Очевидно, ради экономии — восточной экзотикой здесь и не пахнет. Зато отчетливо различим флер намеренной примитивизации — как если бы взрослый научно-фантастический сюжет пересказали в формате бойкой речевки для аутичных подростков.
На поверхности — человек толпы, который попадает в магические обстоятельства, материализующие его внутреннюю проблему во внешних перипетиях.
Однако изюминка здесь вовсе не в рассказе о «встрече двух одиночеств». Мелодраматический флер маскирует прозрачный намек на убежденных разоблачителей вроде Сноудена или Ассанжа. Суть авторского месседжа в демонстрации механизмов борьбы с системой. В ней-то и заключается центральный нерв картины и наступающей эпохи.
Тонко подобранная музыкальная ткань этой обманчиво неряшливой картины сплетается из дивертисментов в подлинный поэтический метасюжет.
В наши дни любые следы частной жизни теряют остатки «сакральности». Мир делается прозрачен для системной, тотальной слежки, становясь игрушкой ее алгоритмов, для которых не остается слепых зон. В такой насквозь просвеченной, витринной цивилизации каждый человек обречен не посмертно, а пожизненно истлевать в мире, укутанном «саваном».
С мотивацией героев все не менее печально, чем с юмором. Перипетии держатся на фокусе перемещения во времени, но авторы не поясняют, отчего герой проваливается в конкретный день 1991 года и каким чудом всякий раз возвращается назад.
Лента, обреченная на коммерческий провал и скромный культовый статус.
Несмотря на традиционно изобретательные поединки, «расширение вселенной Джона Уика» происходит в горизонтальной плоскости: пока герой сражается с глобальным миропорядком, его хрупкий аватар лишь стремится закрыть семейный гештальт…
