60 лет назад, 18 ноября 1966 года, в центральных кинотеатрах Москвы и Ленинграда прошли первые показы феерической экранизации повести Юрия Олеши. «Три толстяка», сделанные звездой оттепельных драм Алексеем Баталовым, замешивали в водовороте экранных беспорядков новые технологии, новые жанры, классику несоветской фантастической литературы и хиты тогдашнего европейского кино. О том, из чего именно собрана эта пестрая, как костюм Арлекина, мозаика, рассказывает Алексей Васильев.

Алексей Васильев
Критик
В 1970–80-х годах одной из самых любимых у советских детей была телепередача «В гостях у сказки». Это был первый и самый доходчивый урок киноэстетики. Ведущая — ветеран и пионер дикторского отдела Центрального телевидения Валентина Михайловна Леонтьева — представляла детям фильм, который им предстояло посмотреть, и его создателей. Рассказывала об особенностях и отличиях сказок, скажем, Андерсена и Перро, а потом не менее подробно — о творчестве создателей киноверсии. Даже проводила целые ретроспективы режиссеров-сказочников — Александра Роу, Александра Птушко. Частым гостем этой программы была созданная в 1966 году редкая режиссерская работа знаменитого артиста Алексея Баталова по сказке Юрия Олеши, культового автора одесского литкружка 1920-х.

Сам будучи ребенком в те годы, опираясь не только на собственные впечатления, но и на разговоры, что шли во дворе и в школе, я должен сказать: после каждого очередного показа «Толстяков» нас, что называется, терзали смутные сомненья. Став взрослее, мы смогли их артикулировать: ну какая ж это сказка? В ней не было ничего, чего не могло бы произойти в жизни. Народ под предводительством цирковых артистов свергает тиранию Трех толстяков? Но революция была отправной точкой нашей истории, нас учили, что она неизбежно станет мировой; народ, врывающийся в дворцовые ворота, и знать, бегущая через кастрюли в потайной ход, — примерно такую же картинку в те же годы мы наблюдали в строго документированной реконструкции взятия Зимнего «Красные колокола» (1982) Сергей Бондарчука.
В «Трех толстяках» не было чудовищ, водяных и леших. Не счесть же за них трех просто очень толстых дядек; в одном из них мы к тому же безошибочно опознавали артиста Моргунова, над которым и вместе с которым мы вдоволь обхохотались на комедиях Гайдая и телеревю вроде «Волшебного фонаря» (1976). Тигрица тоже не годилась на роль чудовища — таких мы насмотрелись в цирке, да и в фильме она оказывалась послушна ласке и поводку 12-летней жонглерки и танцовщицы Суок. Не было чародеев — доктор Арнери был просто ученым, и верхом его чародейств было вымазать ваксой канатоходца Тибула — артиста Баталова, чтобы в канотье он сделался неузнаваем и похож на одного из тех чернокожих из диксиленда, каких мы видели в короткометражках Чарли Чаплина. И превращений тоже не было — просто Суок выдавала себя за механическую куклу перед своим ровесником, наследником престола Тутти. Да и тот вскоре, когда она стащила пирожное у его пятнистого дога, раскрывал ее обман и оставлял живую циркачку в своей спальне. Разве что в этом последнем моменте таилось что-то загадочное.

Но это не значит, что мы отвергали «Толстяков». Наоборот! Этот фильм был вылеплен из того же теста, что французский «Черный тюльпан» (1964), ходить на который полагалось с отцами. Тот же мятеж, пушки и взорванные мосты, тот же вооруженный длинноствольным пистолетом, прыгающий с крепостных стен герой в ботфортах и белой рубахе, путаница двух Делонов — настоящего и поддельного — сродни путанице Суок с куклой; Делоны, проникали в спальни высокородных охраняемых красавиц, так же как Суок в спальню Тутти. В гостях у сказки «Толстяки» выглядели контрабандой из отцовского кино в наше мальчишеское, легализованной тут неким взрослым указом. Вот в этом, пожалуй, и заключалось единственное чудо этой сказки, зато такое, что стоило оно тысячи драконов.
Канатоходец Тибул
«Я хочу снять честный фильм для детей и… даже детектив!» — так заявлял о своих намерениях Алексей Баталов на страницах ноябрьского выпуска журнала «Советский экран» за 1965 год, где был опубликован подробный репортаж со съемок «Трех толстяков». Олеша написал свою сказку, будучи 25-летним юнцом, напечатали ее как раз в год рождения Баталова, в 1928-м. Он называл ее одной из своих настольных книг. Разноцветный как витраж, бутафорский от метафор цирковой мир повести Олеши был очень похож на мир, окружавший маленького Алёшу Баталова; мир, который в своей книге «Судьба и ремесло» он описал так: «Куда ни посмотри, всюду декорации, станки, расписанные кулисы или проветривающиеся костюмы, и всегда множество людей, и все они, будь то актеры, художники или рабочие, причастны к сцене». Баталов рос в театральной среде, его мать служила актрисой во МХАТе и Театре Красной армии, и поэтому он въезжает в мир «Толстяков» в обклеенном афишами цирковом фургоне, развалившись на его крыше с гитарой.

«Три толстяка» были переписаны им значительно (в соавторы Баталов взял своего единоутробного брата Михаила Ольшевского, промышлявшего тогда сочинением цирковых реприз), и цирковой фургон, обрамляющий повествование в его фильме, — вещь принципиальная. У Олеши все начинается с доктора Арнери, попавшего славным июньским днем в суматоху революции, показавшуюся ему волшебным фонарем: «Солнце ярко светило, блестела зелень. Бомбы разрывались как кусочки ваты; пламя появлялось на одну секунду, как будто кто-то пускал в толпу солнечных зайчиков». Канатоходец Тибул войдет в этот волшебный фонарь только посредине третьей главы, уже на крыше, готовый к своему легендарному переходу по проволоке над городом и залпами гвардейцев, и лишь потом затащит за собой в книгу весь свой цирк.
Для Баталова цирк, странствующие актеры — несомненные протагонисты. Когда в конце переворот все-таки удастся осуществить, Баталов в своей белоснежной рубахе и ботфортах запрыгнет обратно в цирковую кибитку и крикнет ее хозяину, дядюшке Августу: «Ты когда-нибудь видел столько публики? Иди к ним, а я мигом переоденусь и присоединюсь». Юность Баталова, когда он уже отчаянно мечтал о кино, пришлась на пору сталинского малокартинья. Количество новых фильмов упало сперва вдвое, а в 1951-м было произведено вообще всего четыре конвенциональные картины (и, чтобы хоть как-то заполнить кинотеатры, там стали показывать снятые на пленку постановки известных спектаклей). Так что Баталову, как и многим начинающим актерам, элементарно не хватало ролей для дебюта. Когда Сталин умер, количество запускаемых фильмов сразу резко увеличилось. Уже в 1954-м Баталов получил свою первую звездную роль в «Большой семье» (1954). Но ему было 25; все, что он мог бы сказать подростком, юношей, навсегда останется неуслышанным.


Роли молодой артист Баталов играл исключительно заземленные в реализме: разгуливал в кепках рабочих парней, в белых халатах врачей, костюмах ученых, пальто чеховских интеллигентов. По радиоволнам в начале 1970-х разносилась такая песня сестер Зайцевых:
На экране, на экране
Жан Маре и Мастроянни,
Смоктуновский и Баталов —
Заглядение одно!
Но парней таких, как эти,
Мы нигде не можем встретить,
И поэтому с подругой
Мы опять идем в кино.
Песня отражает меру восхищения, но обратите внимание, в какой именно ряд кумиров он поставлен. Мастроянни у нас тогда знали исключительно по комедиям и воспринимали как буффонного актера, Жан Маре был неотделим от своей шпаги, и даже Смоктуновский от души нафехтовался в «Гамлете». Лишь один Баталов 10 лет кряду стаптывал башмаки на пыльных дорогах правдоподобия. В «Трех толстяках» он брал реванш за все то, в чем отказала ему судьба и отказывали режиссеры. Он был Фанфаном-Тюльпаном и джазменом из диксиленда, ковбоем верхом на лошади и в кожаном жилете с бахромой, Арлекином в красно-синем трико. Все это он должен был сыграть до 26 лет.

Особенно дороги Баталову были цирковые трюки. Его женой была потомственная циркачка Гитана Леонтенко, танцевавшая верхом на лошади. Год она учила мужа ходить по канату, чтобы в «Трех толстяках» он прошел над площадью сам. Она же научила жонглировать Суок (Лина Бракните), прыгать с балкона Тутти (Петя Артемьев). А вот чтобы Тутти после выстрела генерала Караса с разбега распластался на мостовой и сделал это падение для себя безопасным, был нанят тренер по самбо. В итоге мальчишка так увлекся этой борьбой, что к моменту выхода фильма стал одним из лучших юных самбистов Ленинграда. Что до продавца воздушных шаров, улетевшего на их связке, то из-за него нашему МИДу пришлось объясняться с МИДом шведским: привязанную к шарам куклу быстро понесло ветром в сторону Финского залива, где она была расстреляна шведскими пограничниками. Баталов превратил съемки в приключение и шапито, и это настроение, царившее в группе, передалось самому фильму.
В то же время реплики в картине отрывисты. Если она чем и страдает, то отсутствием консистентности в диалоговой среде. Это объясняется тем, что Баталов, лично знакомый с Олешей, не хотел за него выдумывать слова. Из повести он выбрал двенадцать действующих лиц и из пяти авторских вариантов сказки (сценариев и пьес) выписал для каждого абсолютно все его реплики и диалоги. Когда придумывалась не существующая в повести сцена, для персонажей подбирались по всем этим пяти источникам слова и реплики, созданные для них самим Олешей.
Зато Баталову удалось удалось не перегрузить фильм моралью, вторыми и третьими смыслами для взрослых. Еще работая во МХАТе, он заразил молодых актеров идеей инсценировать «Толстяков». Но случилось так, что ушел из театра. Постановка была осуществлена без него и неприятно его поразила: толстяки были одеты в коричневые костюмы с нагрудными значками и напоминали Геринга. Другие авторы спектаклей, радиопостановок, даже мультфильма по «Толстякам» пытались читать Олешу, как читают Шварца, — через намеки. Вот этого Баталов хотел избежать и избежал.

Себе в помощь он призвал чистую энергию, пляску духа сверхлюбимого у нас тогда Феллини. Цирковая повозка въезжает в фильм и выезжает из него отчасти по феллиниевской «Дороге»; в сцене ночной паники с факелами, после того как Суок выпустила тигрицу, оркестр почти точно копирует центральную музыкальную тему Нино Роты из «8 с половиной». Черно-белая графика сцены подготовки плахи с трепещущими на ветру одеждами гвардейцев навеяна потусторонними сценами из того же фильма, а финальные слезы Суок, которые, по мере того как она идет сквозь ликующую толпу, оборачиваются улыбкой, — это трансплантированная в мир «Толстяков» финальная улыбка Кабирии.
Кукла наследника Тутти
Впрочем, 12-летняя литовская школьница Лина Бракните если на кого и была похожа до неразличимости, то не на феллиниевскую музу и жену Джульетту Мазину, а на забытую сегодня английскую актрису, которая в то время была самой модной (в том числе в СССР) звездой мирового кино. На Сару Майлз.
Именно «заплакать так же красиво-уродливо, как Сара Майлз в „Наемном работнике“», требовал от Людмилы Гурченко Алексей Герман, снимая ту в «Двадцати днях без войны». «Наемный работник» — фильм, разделивший с «Пугалом» Шацберга главную каннскую награду в 1973 году. Другая картина с Майлз, удостоенная высшей каннской премии, — «Фотоувеличение» (1966) Антониони. Прославилась она в 1963 году, сыграв у Джозефа Лоузи в «Слуге», и, пожалуй, точнее всего эффект Майлз сформулировал Кшиштоф Занусси, работавший с ней в «Прикосновении руки» (1992): «Сара Майлз всегда остается маленькой девочкой, которая никогда и ни в чем не бывает виноватой». Это наблюдение уточняют слова советского киноведа Утилова, отметившего, что в экранизации диккенсовских «Больших надежд» (1974) «32-летняя актриса бывает неточна и приблизительна в трактовке образа взрослой Эстеллы, чего не скажешь о ее детском образе — в 14-летнюю Эстеллу Майлз веришь безоговорочно».


Лина Бракните дебютировала в фильме Арунаса Жебрюнаса «Девочка и эхо» (1964), где в свои 11 отыгрывала модные тогда антониониевские настроения, звоня из заброшенной телефонной будки у кромки моря незнакомым людям и хохоча под градом вываливающихся на нее из испорченного автомата монет. После «Толстяков» она была удостоена приза за лучшую женскую роль на Республиканском кинофестивале за роль Дубравки в одноименном фильме — девчонки, игравшей в футбол и даже «влюбившейся» (слово из аннотации в советском журнале «Новые фильмы» за март 1968 года) в красивую молодую женщину.
Такая актриса подходила идее Баталова, отбросившего мелодраматические невероятности повести Олеши, в которой Тутти до последнего уверен, что имеет дело с куклой, а в итоге они с Суок оказываются родными братом и сестрой. У Баталова Тутти вычисляет в Суок живую девчонку после первого же слопанного ею пирожного, оставляет в своей спальне, она прикладывает ладонь к его груди и убеждает, что в его груди сердце самое настоящее, а не железное (как убеждали его Толстяки), свистит мелодии в его ключ (это, впрочем, есть у Олеши) и тихо и безнадежно плачет, когда Тутти ранят. И они не брат и сестра — просто два подростка. Совершенно не дразня советскую цензуру, Баталов поселил романтическое чувство и гендерный интерес в возраст самого раннего пубертата, и это за два года до дзеффиреллиевских «Ромео и Джульетты»!
Суок
Суок получила свое имя (Олеша в повести уточняет, что на языке обездоленных оно означает «Вся жизнь») от одесской девицы Серафимы Суок, с которой у юного писателя был роман. Сохранились записи Олеши, где он размышлял о том, как реальные черты юной одесситки — ее хрупкость, цирковая пластика и одновременно загадочность — переплавились в образ Суок. В их расставании Олеша винил свою неприспособленность к жизни, описывая себя как нищего мечтателя, который не смог дать любимой элементарного бытового тепла и защиты.

Под иным ракурсом смотрел на Суок и ее взаимоотношения с Олешей Валентин Катаев, выведший Серафиму Суок под кличкой Дружочек (так в реальной жизни обращался к ней Олеша) в автобиографическом романе «Алмазный мой венец» (1978). Когда послереволюционную Одессу нахлобучивает голодом, герои прогуливаются по Приморскому бульвару, стараясь не думать о нищете, и Дружочек как бы между прочим и смеясь сообщает, что вчера вышла замуж за немолодого, зато обеспеченного сотрудника губернского продовольственного комитета. Пока Ключик (под этим прозвищем выведен в романе Олеша) бледнеет и теряет дар речи, Дружочек искренне и запросто объясняет ему, что просто устала голодать, а у нового мужа есть еда и уют; она просит не расстраиваться, потому что он, Ключик, навсегда останется для нее «самым-самым».
Позже, будучи не в силах смотреть на страдания друга, Катаев пойдет в новый дом Дружочка уговаривать ее вернуться. Она сразу же согласно и радостно кивнет и посреди щедрого ужина на глазах у мужа соберет не только все купленные для нее вещи, но и, совершенно как лиса Алиса в харчевне «Три пескаря», сложит всю еду со стола в два огромных тюка и с ними последует за Катаевым.
Позже Суок, впрочем, выйдет замуж за другого литератора, потом за еще одного, а в худшие дни догадается работать машинисткой в надежде, что один из писателей, диктующих ей, возьмет ее в жены. Так и будет: в 54 года она станет женой Шкловского. А Олешу возьмет под крыло ее старшая сестра Ольга, которая до конца будет его женой и опорой и предоставит в распоряжение Баталова многие эскизы, записи и материалы, помогшие и нам в создании этой главы.
Оружейник Просперо
Самого Просперо в этой статье не будет, хотя именно ему принадлежит ставшая крылатой фраза из фильма «Жрите свой ужин — завтракать не придется!». Но в этой главе речь пойдет о тяжелой артиллерии — широкоформатном кино.
Вечное возвращение нолановской «Одиссеи» на страницы кинопрессы, кажется, уже приучило зрителя к знанию о том, что такое 70 мм, однако на всякий случай напомним. Сверхширокая 70-миллиметровая пленка позволяет добиваться четкости даже мелких деталей в глубинных мизансценах при проекции на сверхогромные экраны и некоторого эффекта присутствия при панорамной съемке или, скажем, съемке через ветровое стекло гоночного автомобиля (важно отметить, что классический широкий формат заметно отличается от сегодняшнего IMAX 70 мм соотношением сторон кадра — последний близок к классическому академическому квадрату, а первый примерно в полтора раза шире).


Технология была внедрена в 1955 году американским предпринимателем и мужем Элизабет Тейлор Майклом Тоддом. Однако вскоре после создания «Майкл Тодд Компани» и выпуска широкоформатного фильма по роману Жюля Верна «Вокруг света в 80 дней» (1956) Тодд погиб в авиакатастрофе. Но прежде супруги успели привезти свое оборудование в СССР в дни Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1957 года. Американские камера и проектор так и остались в Москве, и в 1961 году в первом советском широкоформатном кинотеатре «Мир» состоялась премьера первого советского широкоформатного фильма «Повесть пламенных лет».
В Голливуде на 70 мм снимали пеплумы («Клеопатра», «Бен-Гур») и мюзиклы («Оклахома», «Моя прекрасная леди»). В СССР же в первую пятилетку широкоформатного кино наибольший зрительский отклик получили фильмы о временах наполеоновских походов: музыкальная комедия «Крепостная актриса» (1963), экранизация пушкинской «Метели» (1964), осуществленная Владимиром Басовым, и, конечно же, бондарчуковские «Война и мир» (1965).
Наконец, в 1964 году Голливуд выпускает в широком формате «Мэри Поппинс» и добивается рекордных сборов и «Оскара» актрисе Джулии Эндрюс (при этом «Мэри» была поддельным 70 мм, она снималась на 35-миллиметровый негатив). Наш ответ даже не симметричен — мы готовим тройной удар. Две широкоформатные детские сказки запускаются на «Мосфильме» — «Сказка о царе Салтане» и «Айболит-66», а на «Ленфильме» — «Три толстяка». Теперь вы понимаете, почему первым на очередь в IMAХ оказался «Гарри Поттер»?

«Толстяки» вышли на всесоюзный экран первыми в новогодние каникулы 1967 года. Пожалуй, это очень сильно способствовало их популярности, потому что с точки зрения использования формата «Толстяки» в подметки не годились мосфильмовским сказкам, особенно «Айболиту», где за рамки широкоэкранного кадра лили воду в широкоформатный и на нем разливалось море или в него, как в разверстую бездну ада, сваливался с кромки широкоэкранного кадра Бармалей. Напротив, узкие улочки Таллина, где велись основные съемки «Толстяков», обрекали широкоформатную камеру на несвойственное ей поведение: приходилось на штативе задирать, а следом опускать объектив, чтобы сперва поймать улетающего продавца шариков, а затем кричащую толпу; она суетливо вертелась, подрагивала под балконами, скованная и неспособная сделать то, ради чего была изобретена, — взять в кадр сколько угодно народа, сколько угодно глубины и пространства.
Однако режиссерская неопытность Баталова наградила фильм незапланированным третьим измерением эстетического порядка. Не умея придумать образный ряд для широкого формата, он решил опереться на успешный опыт коллег-соотечественников и тоже разыграть фильм в нарядах и интерьерах времен наполеоновских походов. Когда мы смотрим на поле боя в подзорную трубу доктора Арнери, то все эти пушки, дым и бегущие люди в тогдашнем обмундировании, взятые в кружок обзора трубы, выглядят прямой цитатой из «Войны и мира». А лестница, по которой спускаются к трапезам Три толстяка, выглядит совершенно той же самой, на какой приветствовал гостей Евгений Леонов в «Крепостной актрисе».
И вышла удивительная вещь. Наряды рубежа XVIII–XIX веков в сочетании с островерхими городскими силуэтами Северной Европы впустили в «Толстяков» колорит, ассоциируемый со сказками Гофмана. Доктор Арнери начал казаться родным братом крестного Дроссельмейера, соорудившего в «Щелкунчике» детям на Рождество кукольный дом, ростовые гусары в спальне Тутти — взятыми из той же коробки, где хранил своих юный Фриц; маски вперемешку с человеческими лицами в столпотворении по поводу ареста Просперо напомнили о карнавале «Принцессы Брамбиллы», чьи постановка в Камерном театре в 1920 году определила ту буффонную эстетику, в которой писал своих «Толстяков» и Олеша.


Ну и наконец, кукла Тутти превратилась в реинкарнацию механической куклы Олимпии, в которую влюбился на балу студент в «Песочном человеке». Впрочем, история Тутти и Суок может быть интерпретирована и как гендерно-реверсированная история Мари и Щелкунчика, который ведь в итоге оказался заколдованным юношей. Добавьте к этому проработанную среду всяких канцлеров, генералов, учителей танцев сродни среде капельмейстеров и конректоров, где растворены галлюцинации Гофмана. И вы увидите, как в силу схожести внешних мотивов на совершенно несказочных «Трех толстяков» была отброшена тень Гофмана, которым зачитывались и мы. Тень, в которой ученый обретал значительность чародея; переодевания наделялись чудом превращений; кастрюля, куда пытались сбежать от революции Толстяки, напоминала про тот самый ночной горшок, в чьих нечистотах обрел свой бесславный конец Крошка Цахес по прозванию Циннобер.
Но это не конец фильма. В конце Баталов, совершивший переворот в островерхом городе и дворце, бренча на гитаре едет в цирковом фургоне по дорогам, а сзади болтают ножками 12-летние влюбленные, открывающие дорогу совсем другой, будущей хипповской, свободной, как любовь, сказке — «Бременским музыкантам».
