15 ноября — онлайн-премьера совместного проекта Кинопоиска и МКФ «Послание к человеку». «Сцены из „Капитала“» — короткометражка, в которой искусственный интеллект под руководством медиахудожников Фёдора Максимишина и Дарьи Сусловой визуализирует наброски, коллажи и дневниковые записи Сергея Эйзенштейна, намеревавшегося снять первый в мире материалистический фильм, используя диалектический метод автора «Капитала». «Капитал» Эйзенштейна должен был стать вершиной агитации и пропаганды, излагая концепции Маркса невербально, исключительно через образы. Рассказываем, что и как хотел снимать Эйзенштейн и как были произведены «Сцены из „Капитала“».
Что такое «Капитал» Эйзенштейна
Идея сделать фильм по «Капиталу» Маркса пришла Эйзенштейну осенью 1927 года. Режиссер только-только закончил съемки «Октября» — агитблокбастера об Октябрьской революции, приуроченного к ее десятилетию. «Капитал» должен был стать продолжением экспериментов с «интеллектуальным монтажом», который Эйзенштейн начал еще в «Октябре».
По мысли режиссера цель такого монтажа не соединить куски одной сцены, чтоб создать иллюзию пространственно-временного единства, а столкнуть два кадра так, чтобы в результате родилось понятие или суждение. Скажем, поставленные встык кадры с Керенским, часами «Павлин» и миниатюрой Наполеона должны были прочитываться как «Керенский, тщеславный как павлин, лелеет наполеоновские мечты о власти». Стык между кадрами становится местом смыслообразования, благодаря монтажу кино преодолевает свою индексальную природу (каждый кадр — фактически физический отпечаток реальности) и выходит в плоскость понятийных и абстрактных умозаключений. Эти положения ранней кинотеории Эйзенштейна и должны были найти свое полное воплощение в «Капитале».




«В „Октябре“ была как бы двухэтажная структура: с одной стороны — события, с другой — интеллектуальные тезы, — комментирует Наум Клейман. — Подъем Керенского по лестнице, лезгинка, выступление Корнилова, боги — это были философские отступления от событийного ряда. И это имело русскую традицию — традицию лирических отступлений, как, скажем, в „Евгении Онегине“, где наряду с фабулой были отступления про отношение Пушкина к происходящему и вообще ко всей России. Эйзенштейн задумался: возможно ли сделать фильм исключительно на „втором этаже“, то есть только на отступлениях, исключив фабулу?»
В дневниковых заметках Эйзенштейн не просто сочинял новый фильм, а пытался придумать новый тип кино, который будет находиться «по ту сторону игрового и неигрового», где вместо единого сюжета будет серия микроэпизодов, скрепленных непредсказуемой авторской мыслью. «Раньше кино снимало одну сцену со многих точек зрения, теперь монтирует одну точку зрения из многих действий», — такую формулу нового кино выводит режиссер. Однако дальше сценарной заявки, поданной в Совкино, дело не продвинулось.
Как должен был выглядеть «Капитал»
С определенностью сказать трудно — записи режиссера слишком туманны. Но это точно не была бы буквальная экранизация текста Маркса. Тем более что сам Эйзенштейн Маркса и не читал, о чем гордо заявил американским журналистам во время своей голливудской экспедиции. Более точное определение — наглядное пособие, цель которого — «научить рабочего диалектически мыслить». То есть видеть в каждом явлении жизни противоречия экономической и социальной реальности, различать за фасадом повседневности законы капиталистической эксплуатации, действия производственных и идеологических сил (действие условно сюжетной части фильма, очевидно, должно было происходить в капиталистической стране). Прозревший рабочий стал бы, например, видеть в шелковых чулках не просто престижный предмет потребления — символ роскошной жизни, но и результат эксплуатации женщин Индии, а в тарелке супа — причину, которая тормозит ход социального развития, поскольку способна погасить в голодном пролетарии его революционный пыл.


В основе фильма предполагался тривиальный сюжет — день из жизни рабочей семьи: порванный чулок, готовка, ужин и так далее. Каждая из этих бытовых деталей должна была разворачиваться во «второй этаж» отступлений; всего в фильме планировалось шесть-семь таких глав. По жанру и настроению они были бы разные: одна — фарсовая, другая — хроникальная, третья представляла бы камерную сцену, разыгранную двумя актерами и так далее. Монтаж присоединял бы к основному сюжету сцены из жизни разных слоев общества и даже стран, от Китая до Америки (никаких экспедиций не планировалось, заграничные сцены должны были снимать в павильонах с помощью комбинированных съемок и макетов). Дамские ноги в шелковых чулках, танцующие чарльстон в магазинных витринах, театр марионеток, пародирующий литографию Домье «Законодательное чрево», инсценировки новостей из западных газет (в их числе — самоубийство ветерана в Париже, воровство инструментов на фабрике, забастовка азиатских рикш, которые легли на рельсы электрического трамвая, отнявшего у них работу), сатирический этюд про продажу пасхальных кроликов, изобличающий лицемерие духовенства, сюжет про махновщину и Гуляйполе — все эти кадры должны были соединиться в сложных ассоциативных цепочках.
Впрочем, все это лишь наброски, варианты сцен. Первым делом Эйзенштейн пытался нащупать метод изложения, который связал бы их воедино. И он его нашел в «Улиссе» Джеймса Джойса, которого активно читал в 1928 году (роман привезла из-за границы жена будущего наркома иностранных дел Максима Литвинова; в СССР книга еще переведена не была, не считая скупых отрывков, опубликованных в 1925-м в альманахе «Новинки Запада»). «Улисс» не только одиссея отдельно взятого обывателя Блума, скитающегося по улицам Дублина, но и одиссея стилей: каждая глава (всего их 18) написана в той или иной литературной технике.


Но был и сквозной прием, позднее в литературоведении названный потоком сознания. Он-то и привлек внимание Эйзенштейна: во-первых, своим лаконизмом (в тексте полно эллипсисов и аграмматизмов, многие предложения редуцированы до назывных, что по идее Джойса отображало не только содержание, но и форму мысли героя); во-вторых (и это главное) — ассоциативным строем. Сознание Блума, реагируя на внешние впечатления, постоянно возвращаясь к навязчивым идеям и ретроспективным образам, плавно скачет от одной мысли к другой. Такие же перескоки хотел использовать и Эйзенштейн в «Капитале»: от тарелки супа — к затопленным Англией судам, от дамского чулка — к борьбе шелковых фабрикантов и так далее.
Почему фильм не был снят (но все равно повлиял на мировое кино)
От работы над «Капиталом» Эйзенштейна отвлекли возобновившиеся съемки «Генеральной линии» (они начались еще до «Октября», но были прерваны из-за юбилея революции). Потом режиссер на три года уехал за границу. Вернулся он уже совсем в другую страну: в 1932 году советская культура резко переходила от революционного авангарда 1920-х к соцреализму (соответственно, о воплощении такого чисто формалистского замысла нечего было и думать). Кроме того, в кино пришел звук, что делало сам замысел чисто визуального монолога нерелевантным. Да зритель и не был готов к такому кино. Даже киноавангард дорос до идей Эйзенштейна только к 1970-м, когда форма диалектического фильма-эссе стала мейнстримом (фильмы «Группы Дзиги Вертова» и позднего Годара, Люка Мулле, Харуна Фароки и, наконец, уже в наше время Адама Кертиса). «„Фильм-социализм“ Годара, на мой взгляд, является рефлексией на „Капитал“ Эйзенштейна, — считает Наум Клейман. — В свое время я узнал у Бернара Эйзеншица (французский киновед — Прим. ред.), который лично знал Годара, что тот был знаком с заметками режиссера, читал статью Аннет Майклсон и в итоге перешел от прославления Вертова на позицию Эйзенштейна. Его последние фильмы устроены как эссе, набор новелл, и импульс этому, как мне кажется, дал Эйзенштейн».




В 2008 году Александр Клюге снял по мотивам записок Эйзенштейна гигантский (девять часов!) фильм-коллаж «Известия из идеологической античности». Актеры в эксцентричных костюмах читают пассажи из «Капитала», эксперты в интервью-вставках обсуждают незаконченную поэму Брехта, где «Манифест коммунистической партии» изложен гекзаметром. Броские титры, цитирующие заметки Эйзенштейна, кадры, взятые из архива телекомпании самого Клюге, и иллюстрирующие социологические исследования (скажем, о том, сколько секунд тратит в среднем человек на решение о покупке) — с помощью столь разнородного материала Клюге анализирует эпоху конца нулевых.
Почему «Капитал» сегодня актуален и как делали «Сцены из „Капитала“»
«Думается, эта публикация многое может дать и современным кинематографистам — тем, кто ставит перед собой задачу воссоздать целостную, обобщенную картину грандиозных конфликтов, происходящих в мире сегодня», — таким предисловием снабдила редакция «Искусства кино» первую (в 1973 году) публикацию фрагментов эйзенштейновских записей, относящихся к «Капиталу». Эта задача спустя полвека стала еще более актуальной. Культурно-политическая ситуация конца 1920-х удивительно похожа на ситуацию конца 2020-х: мировой кризис, социальная напряженность, революция новых медиа (тогда — переход от немого кино к звуку, сейчас — явление ИИ). Более того, сегодняшние методы работы с нейросетями были предсказаны самим Эйзенштейном!


Соавтор «Сцен из „Капитала“» Фёдор Максимишин обратил внимание на статью «Торито» (1933). В ней Эйзенштейн анализирует один из кадров своего мексиканского фильма и размышляет, какие референсы на него повлияли. Он вспоминает фотографию из детства, привезенную отцом из-за границы; на ней был изображен Дворец Дожей в Венеции с характерной аркадой и стрельчатыми окнами. А также картины Джорджо де Кирико, виденные режиссером за год до съемок в Париже, и сюрреалистический коллаж Макса Эрнста, увиденный в раскрытом альбоме в витрине книжного магазина на Монпарнасе. Перечисленные картинки, сложившись в бессознательном режиссера, и привели к возникновению этого кадра в «Да здравствует Мексика!». Примерно так же работает Midjourney, комбинируя изображения неочевидным для человека образом.


Найдя технику написания текстовых промптов бесполезной для генерации нужных образов, Максимишин и Суслова пошли по эйзенштейновскому пути. Для начала они отбирали образы, формирующие режиссерский лор (они фигурировали в фильмах, коллажах, набросках или упоминались в разных работах Эйзенштейна.) Затем — генерация статичных изображений в Midjourney на основе сета примеров. «Нейросети без всякой привязки к какому-то конкретному референту дают большой простор для реализации именно этой идеи чисто интеллектуального кино, не привязанного к конкретной истории, единому месту и времени действия», — комментирует Максимишин.
Например, для кадров со священниками авторы брали картины Маньяско и Сурбарана, которых Эйзенштейн очень ценил, фото евхаристических конгрессов 1920-х, кадры корриды из «Да здравствует Мексика!». Сцену с чулками, по словам Максимишина, визуализировали через рисунки Эйзенштейна, которые тот сделал для «Стеклянного дома» — еще одного нереализованного замысла. Вид из окна, который видит пролетарка, вырос из кадра с расстрелом демонстрации в «Октябре», а также картины немецкого экспрессиониста Конрада Феликсмюллера «Смерть поэта Вальтера Райнера», поскольку Эйзенштейн в своих черновиках часто ссылался на художников «новой вещественности».




А для визуализации заводов ближе к финалу авторы брали обложку журнала «СССР на стройке» за 1932 год и ксилографии на нотгельдах — чрезвычайных деньгах, которые выпускались местными властями в Германии и Австрии в пору жесточайшей инфляции.
За четыре месяца работы было создано порядка 100 000 картинок, порой по 1000–2000 в день (притом что в монтаж иногда шла только одна из них), и лучшие из них анимировали через нейросеть Kling.
«Мне кажется, такое бесконечное сопоставление картинок, как бы переход по ссылке от одной к другой, выстраивание цепочек — это то, в чем мы живем сейчас, — комментирует Максимишин. — Это как в „Википедии“: если кликать на первую гиперссылку в статьях, неважно каких, очень быстро оказываешься в разделе „Философия“. То, что придумал Эйзенштейн, получило в целом очень широкое хождение: всевозможные ютуб-видеоэссе, излагающие какие-нибудь конспирологические теории, тоже предполагают такие сложные монтажные цепочки. В условиях все большей доступности видеоматериала это чуть ли не доминирующая форма видеопроизводства сейчас».
Смотрите «Сцены из „Капитала“» на Кинопоиске.
Автор: Илья Верхоглядов