Антон Коломеец, 41 год, режиссер и сценарист. Снял сериал «Паша», фильмы «Ваш репетитор» и «Свет»

— Что тебя сегодня порадовало?

— Утренняя прогулка с моим лабрадором Джимом. Когда просыпаюсь в каком-то непонятном, далеком от хорошего настроении, то часовая прогулка с собакой всегда помогает прийти в себя и настроиться. Возле дома замечательная набережная, где часто можно встретить других собачников. Имена друг друга мы не всегда запоминаем, а вот клички питомцев знаем наизусть. Если во время такой прогулки удастся почесать еще чьего-нибудь пса, то все становится лучше.

— Назови три фильма, которые оказали на тебя влияние.

— Первый — «Рассекая волны». До него я смотрел преимущественно всякие слэшеры на видеокассетах типа «Крика» или «Я знаю, что вы сделали прошлым летом», а потом лет в пятнадцать Триер вдруг перевернул мое представление о возможностях кино, показал, что оно может быть совершенно другим. Вторым пусть будет «Всё о моей матери». Альмодовар, надо сказать, долгое время был любимым режиссером, чье творчество со мной резонировало, и именно в «Матери» его фирменные ирония, чувственность и драма идеально сбалансированы. Это, что называется, кино на зависть — столкнувшись с ним, ты не понимаешь, как и из чего оно сделано, и даже при повторном пересмотре все происходящее волнует не менее сильно. Похожим свойством обладают «Часы» Стивена Долдри, которые побудили меня основательно познакомиться с творчеством Вирджинии Вулф. Каждый раз фильм открывается с новой стороны, а реплики, которые произносят героини, врезаются в память. Не в последнюю очередь благодаря сильной драматургической основе — одноименному роману Майкла Каннингема.

— Первый фильм/мультфильм, который ты посмотрел в кинотеатре?

— Я вырос в Якутии, в поселке Светлый, где не было кинотеатров, поэтому большой экран увидел лишь в конце 90-х. Это было в Иркутске, и никакого проката тогда толком не существовало, поэтому первым впечатлением из кинозала стал азиатский ужастик класса С — с какими-то принцессами и динозаврами. Словом, трешанина, название которой уже не вспомню. Не скажу, что этот сеанс как-то изменил мою жизнь, но я, честно говоря, в целом больше люблю кино смотреть дома.

— Магия большого экрана на тебя не действует?

— Самое сильное впечатление, безусловно, рождает только большой экран, но… Приведу простой пример. Недавно ходил с другом смотреть «Ночь» Антониони. Итальянская классика, центральный фильм «трилогии отчуждения», спецпоказ с кинокритиком, а вокруг меня люди едят чипсы и попкорн. На ряду передо мной парень ел куриные крылышки. А из фойе на полную звучал диджейский сет с песнями Майкла Джексона, потому что в другом зале в этот вечер была премьера «Майкла». Это был просто абсурд. «Ночь» — офигенное кино, но лучше бы я посмотрел его дома.

— Лучший и худший фильм для первого свидания?

— На первом свидании вообще не стоит идти в кино. Это же странно: вы толком не знакомы и, вместо того чтобы болтать и узнавать друг друга, просто пялитесь два часа в экран. А худшее свидание на моей практике — поход на «Память» с Тильдой Суинтон. Мало того что в Домжуре было холодно, так еще и на экране по двадцать минут ничего не происходило. Если в тот вечер и были зачатки какой-то романтики, то Апичатпонг Вирасетхакул их убил.

— Медленное и созерцательное кино — это не твое?

— Любовь — это…

— Легко ли тебя растрогать экранным произведением? И какой последний фильм заставил плакать?

— Довольно просто. Но, кажется, сейчас нас всех, живущих в какой-то постоянной тревоге, растрогать можно на раз-два — достаточно 20-секундного рилса про собаку или какого-нибудь дедушку. На мой взгляд, расплакаться — не такая уж сложная эмоция. Куда труднее с точки зрения режиссуры сделать так, чтобы что-то разрывалось внутри, в сердце. В последний раз нечто похожее я испытал на фильме «Близко» Лукаса Донта.

— Есть ли фильм, который ты мечтал бы снять вместо режиссера?

— До определенного момента это был уже упомянутый «Всё о моей матери». Казалось, если снять такой фильм, то можно спокойно умирать. Но сейчас ситуация изменилась, и кино больше не вызывает у меня белую зависть. Даже если дико влюблен в какую-то картину, я понимаю, что не смог бы снять ее так же. С возрастом пришло осознание, что я могу быть только собой, развивать свой голос.

— Пару лет назад, во времена проката «Света», ты говорил, что пока у тебя нет как такового стиля. С годами удалось его нащупать?

— Вероятнее всего, тогда я говорил о визуальном коде — он у меня по-прежнему не такой формалистский и острый. Вряд ли, увидев кадр из моего фильма, вы воскликните: «Это точно фильм Антона Коломееца!» Но это мне и не нужно. А вот что касается голоса, то его я, как бы пафосно ни звучало, уже обрел. Последние лет пять-семь достаточно четко понимаю, кто я в режиссуре. Это не значит, что я в будущем не изменюсь, но улавливать какие-то тренды и пытаться кому-то понравиться не буду точно.

— Мы разговариваем уже после премьеры сериала «Паша» на «Пилоте», но до официального релиза. Что сейчас чувствуешь? Доволен ли ты тем, как проект приняли первые индустриальные зрители?

— Я, конечно, предполагал, что «Паша» направлен к зрителю и обладает заразительным обаянием, но не подозревал, что ответная реакция будет однозначно теплой. Нашу команду отзывы коллег и критиков невероятно вдохновили, но мы все же делаем скидку на то, что все они представители киносообщества, специфическая публика, у которой есть вкус и насмотренность. Плюс необходимо учитывать контекст. На «Пилоте» люди смотрели по пять эпизодов сериалов за день. И если, допустим, тебе категорически не нравятся четыре из них, то пятому, не вызывающему тошноту, ты будешь особенно рад.

А вот как нашу работу воспримет широкая аудитория, пока совершенно не представляю. Хотя бы потому, что в моей голове портрет этого самого массового зрителя не сформирован. Не знаю, чего он хочет, каких историй ждет. Потому на съемках отталкиваюсь только от своих вкусовых предпочтений и надеюсь, что кого-то результат все же тронет.

— Ну а сам фестиваль тебе как? Удалось что-то посмотреть и чем-то впечатлиться?

— Я предварительно изучил программу, поэтому на показы ходил прицельно. «Второе дыхание» Руслана Братова, на мой взгляд, супер, и то, что Лёша Камынин сделал в сериале «Фестиваль», мне тоже понравилось. «Джайв» — зрительский проект, у которого, кажется, будет свой успех. Правда, исходя из увиденного не возьмусь говорить об упадке или, наоборот, подъеме российской сериальной индустрии, все-таки для каких-то прогнозов и заявлений нужно быть более погруженным в процесс. Но со стороны невооруженным глазом видно, что нам нужно больше авторов, уникальных и смелых. Потому что даже у самых посредственных проектов будет всегда какая-то аудитория, однако это не значит, что этим же зрителям не понравится что-то более сложное и самобытное.

— В сегменте полнометражного кино, на твой взгляд, ситуация получше?

— В последнее время каждый год мы видим по два-три ярких фильма. В прошлом году — «Филателия», еще раньше — «Каникулы». Теперь вот «Здесь был Юра», «Картины дружеских связей», «День рождения Сидни Люмета». По всем этим картинам видно, что авторское кино трансформируется, как минимум все больше поворачивается к публике, становится более чувственным. Режиссеры этих фильмов шаг за шагом отвоевывают тех зрителей, которые считают, что русское авторское кино депрессивное и не стоит тратить на него свое время. И в ситуации, когда снимать невероятно сложно, а временами невозможно вовсе, это уже большая победа.

— Вернемся к «Паше». С чего для тебя начался этот проект? Почему ты решил рассказать именно эту историю и поговорить в том числе о проявлениях бытового расизма? Как правило, такой выбор тем связан с чем-то глубоко личным.

И вот его, привыкшего к пограничному состоянию, внешние обстоятельства вдруг побуждают к переосмыслению себя — не только с точки зрения национальности. Ему нужно наладить отношения с собой, миром и родственниками, самыми близкими людьми, с которыми у него парадоксальный дисконнект. Собственно, парадоксам и социальной неловкости наш сериал также отчасти посвящен. Любопытно, что мы не хотим соприкасаться с людьми, но в то же время нам нравится, когда они вокруг нас есть. Мы приезжаем в самый большой город и максимально от всех абстрагируемся. Об этом хотелось поговорить в том числе.

— Корректно ли сказать, что Паша — это ты? Или даже шире, что Паша — это такой герой поколения: добросердечный, но неприкаянный и потерянный.

— Создать портрет поколения в лице Паши мы с Женей точно не пытались — слишком уж амбициозная задача, на мой взгляд. Разумеется, что-то от каждого из нас в герое есть, но целиком соотнести себя с ним тоже не могу — как-никак я старше Паши на 10 лет. Вероятно, он похож на меня из прошлого. И к слову, в течение сериала персонаж будет разным, назвать его патологически добрым никак не получится. Он хороший парень, но, как и все мы, может совершать странные, не всегда правильные поступки.

— А почему Паша — настройщик фортепиано? Откуда такой неочевидный выбор?

— Изначально он был продиктован функциональностью. Разрабатывая заявку, я подумал, что если Паша будет настройщиком, то это позволит ему и заодно зрителям каждую серию попадать в разные квартиры и знакомиться с их необычными обитателями. Позднее от этой концепции отказались, но музыкальное прошлое героя так и осталось. Более того, стало одним из ядер его внутреннего конфликта. А после премьеры, как мы с удивлением выяснили, — еще и классной метафорой. Кто-то из критиков озвучил, что для Паши настроить инструмент проще, чем собственную жизнь. Мы такую поэтическую параллель не проводили, но она на самом деле очень точная.

— Чувствовал ли ты какую-то дополнительную ответственность в связи с национальным вопросом? Как проходила работа над тем, чтобы все в кадре было аутентично?

— Паша ведь ничего про свои узбекские корни не знает. И это мощно развязывает нам руки — мы тоже не знаем, и герой как бы смотрит на восточную культуру нашими глазами. Но позднее ему предстоит с ней близко столкнуться, и, чтобы избежать отсебятины в этом эпизоде, мы с Женей, конечно, провели ресерч: читали статьи и мучили консультантов всевозможными расспросами.

— Расскажи, как вы познакомились с Женей Тамахиной.

— Мы давние друзья и вместе учились во ВГИКе. Долгое время после выпуска Женя не занималась кино, но, когда после «Чик» ко мне стали поступать запросы на сценарии, я предложили Жене объединить усилия. Мы рассматривали эту работу как дополнительную: вместе написали три-четыре заявки для разных компаний и продакшенов, но ни с одной из них не срослось. А потом возник «Паша», которого мы показали продюсеру Ане Шалашиной. Она так впечатлилась, что уже через неделю организовала нам встречу с Сашей Нелюбиной из Амедиатеки, и мы сразу нашли общий язык. Правда, мы с Женей были уверены, что просто продадим текст и не будем ставить его самостоятельно. Но за полтора года работы так с ним срослись, что отдавать материал на аутсорс было уже жаль: побоялись, что даже самый классный режиссер в итоге срежет высокие частоты и иначе интерпретирует эту историю.

— Как вы распределяли полномочия? Как решали споры, если они возникали? И как сообща работали с артистами?

— На этапе сценария мы ежедневно созванивались и по четыре часа разминали возникшие идеи. У нас был редактор Леонид Девяткин, который нас бережно через все написание вел. Потом, когда поэпизодник был готов и устраивал всех, распределяли сцены между собой. Затем обменивались результатом и вносили правки в тексты друг друга. Поэтому в «Паше» нет сцен, которые написал полностью я или, наоборот, Женя.

С режиссурой чуть сложнее, но мы взрослые люди и заранее договорились снять сериал так, чтобы не перестать быть друзьями. В итоге я больше работал с артистами, а Женя — с кадром. Пара острых моментов была, но, когда недопонимание возникало, мы тихонько отходили в сторону и, не дискредитируя друг друга, решали вопросы вдали от чужих ушей.

— Кстати, про актеров. Паша — персонаж, который присутствует буквально в каждой сцене сериала, и без удачного кастинга эта история бы просто не клеилась. Как вы пришли к Аскару Ильясову и как много претендентов на эту роль еще было?

— Сразу скажу, что дримкаста у нас не было. Мы сделали пробы с несколькими артистами, но дело не шло. Затем появился Аскар, которого мы знали по «Нулевому пациенту». Первая проба была хорошей. Жене сразу все было ясно, а у меня были сомнения. Может быть, для проб были не самые удачные сцены выбраны. Решили дождаться парных проб, чтобы какие-то вещи еще проверить. И когда они встретились с Ирой Горбачёвой, они стали смеяться, колоться, и возникла очень хорошая энергия. Во-первых, про них как про пару стало все ясно. Это было то что нужно. И самого Аскара в этих пробах мы как-то почувствовали лучше. Вопросы все отпали. Сейчас отчетливо понимаю: если бы мы не нашли Аскара, то ничего бы не вышло. Потому что сериал — это и есть Паша.

— Не менее кропотливо, кажется, подходили к кастингу второстепенных и даже третьестепенных персонажей.

— Паша как герой проявляется, только когда сталкивается с окружающими людьми, поэтому у нас была задача абсолютно каждого персонажа в кадре сделать объемным, узнаваемым и запоминающимся. Если кому-то было суждено сказать всего пару реплик, мы все равно проводили кастинг: искали подходящих по органике артистов, разбирали с ними их крохотные сценки. Исключений не было даже для наших друзей, с которыми мы уже работали: и Даша Коныжева, и Милана Владыкина, и Елена Жданова, и моя однокурсница Юлия Акимова, которую я знаю больше двадцати лет, проходили пробы наравне со всеми.

— Ты работал над «Чиками», но с точки зрения режиссуры «Паша» — твой дебют в многосерийной форме. Что для тебя сериал? Это длинное кино или совершенно другой род медиума, зрелища? И какая форма в итоге кажется более комфортной и созвучной твоему подходу к рассказу историй?

— Убежден, что сериал, даже драматический, не может быть длинным фильмом. У «Паши», например, есть своя, мало применимая к полным метрам структура: сперва он более вертикален, а впоследствии становится горизонтальным. И эти съемки я воспринимал именно как эксперимент, возможность выйти из зоны комфорта и проверить, может ли моя ДНК проявиться в многосерийной форме.

Несмотря на дотошный препродакшен и созданные продюсерами комфортные условия, пришлось понервничать. Я привык к выработке три минуты в день, а здесь нужно было снимать по восемь. Смена только началась, а все уже опаздывают — складывается ощущение, что ты скорее функция, чем режиссер… Поэтому следующим моим проектом точно будет полный метр. Пока план такой: я пишу текст столько, сколько требуется, а потом, будучи удовлетворенным, несу его Анне Шалашиной, у которой есть негласное «правило первой ночи». Дальше посмотрим.

С большей опаской я подступался к Вите — брату Паши, для которого важны пиво, рыбалка, семья и стабильный заработок. Но и он в итоге вышел персонажем непростым, со своими болевыми точками и сложным конфликтом, который было интересно изучить.

— Есть ли у тебя хобби?

— Я интроверт, ведущий закрытый образ жизни. Большую часть времени провожу дома: читаю книги, закрываю пробелы в истории кино, гуляю с собакой и время от времени вижусь с близкими людьми. А свободное время трачу на работу, которая в какой-то степени моим хобби и является.

— Есть суперпопулярный фильм, который ты так и не успел посмотреть?

— «Крестный отец» и некоторые популярные франшизы: «Звездные войны» или там Marvel.

— Расскажи о своих музыкальных предпочтениях.

— У меня есть несколько плейлистов под разные задачи. Например, на каждый день, для дороги — там куча-мала: от Sombr до Фиби Бриджерс. Есть плейлисты для сценарной работы. Такой есть у «Паши» и для нового проекта. Последнюю неделю на репите альбом какого-то японского композитора, где тихонько играет пианино и время от времени возникают то звуки природы, то тихий голос какой-то бабушки.

Есть любимые артисты: Фрэнк Оушен, Робин, Blood Orange, Lorde. У последней мне нравится даже альбом Solar Power, который не возымел почти никакого успеха и не стал хитовым.

— А для «Паши» музыку ты сам подбирал?

— Вместе с Женей, да. Решили, что в сериале должен звучать плюс-минус свежий отечественный инди-поп. Но в основном песни звучат уже на финальных титрах. Остальной саундтрек написал Савва Розанов, автор проекта «Синекдоха Монток», чьи треки мы тоже купили. Их в наушниках слушает сам Паша.

— Есть композиция, которая лучше всего говорит о тебе?

— Твой самый большой в жизни страх?

— Что или кто поддерживает тебя в трудные времена?

— К счастью, в последние лет пять-семь в моей жизни нет откровенно тяжелых периодов. Возможно, психика в силу возраста перестроилась, и я осознал, что со всем можно разобраться. Но если все же накрывает, то лучше всего помогает уединение.

— Самый ценный урок, который ты получил от наставника/мастера/коллеги по площадке?

— Замысел, даже тот, который ты пока еще не можешь вербализировать, должен быть больше, чем ты сам, больше твоего понимания. В работе это дает чувство нескончаемого потенциала, это вдохновляет, потому что история может поворачиваться к тебе разными сторонами, все становится многогранным. Да и кинопроизводство — очень долгий процесс. Нужно, чтобы замысел, так сказать, не сел, пока ты пишешь и снимаешь.

— Твое тотемное животное?

— Такого у меня нет. Но есть пес Джим, который заполнит собой любую пустоту.

— Что бы ты сказал себе пятилетнему?

— Ты молодец и делаешь все хорошо. Вперед!

— Что бы ты пожелал себе через 20 лет?

Автор: Никита Демченко (@sedmoeiskysstvo)

Фото: Маша Федина для Кинопоиска