Один из самых серьезных участников программы фестиваля «Маяк» — игровой дебют модного документалиста Антона Желнова (снимавшего про Сорокина и чету Кабаковых). Теперь в объективе биографа — Достоевский в Бадене и советская богема на ленинградских квартирах. О том, какой получилась в меру экспериментальная экранная версия одного из лучших русскоязычных романов XX века, рассказывает Василий Степанов.

Василий Степанов

Кинокритик

Руководитель лаборатории в академическом Институте полиомиелита и вирусных энцефалитов Леонид Борисович Цыпкин (Филипп Янковский) завершает очередной рабочий день зимой 1977 года. Забот не так уж и много. На повестке дня, помимо рутинного выполнения заранее утвержденного исследовательского плана, — заседание профкома, посвященное загулявшему с приятелями шоферу, а после печальный перекур с жалобами на командировку в Иркутск.

Единственный сюрприз — вызов к начальству. Директор сообщает, что на Цыпкина, которому до пенсии всего ничего, пришел сигнал из компетентных органов. Повод — полученное от Цыпкина-младшего заявление на выезд из СССР на постоянное жительство. Если на понятном языке, это эмиграция. Новость ошарашивает. Как глубоко советский человек, возмужавший в годы войны и построивший карьеру в оттепель, Леонид Борисович понимает: отъезд ребенка — это не только семейная трагедия (увидеться больше, вероятнее всего, не удастся). Это еще и полный разгром в профессиональной жизни: Цыпкин имеет доступ (к гостайне), и наличие близкого родственника за границей ставит крест на всей его многолетней карьере.

Читайте также

Реквием по мечте: что нужно знать о романе «Лето в Бадене» и фильме на его основе

Интересно было бы посмотреть «Лето в Бадене», ничего заранее не зная о вполне реальном главном герое, научном сотруднике по будням и тайном писателе в остальное время Леониде Цыпкине, чей роман о Достоевском и его европейском вояже с Анной Сниткиной был написан предложениями в три раза длиннее этого, переправлен на Запад после отъезда сына и издан там крошечным тиражом накануне смерти автора. Переведенную на английский книгу откопала на развале Сьюзен Зонтаг. Она в роман по-настоящему влюбилась. И назвала «Лето в Бадене» «последним шедевром русской литературы», чем, безусловно, привлекла к книге внимание, необходимое для того, чтобы были новые и новые переиздания. В том числе в России, где первый тираж вышел в свет в 1990-х благодаря Заре Абдуллаевой.

Это и правда шедевр. Не только из-за сложнейшего синтаксиса и причудливой вязи сюжета, в которой личное опыляет большую литературную историю. Хотя именно формальное совершенство помогло Зонтаг опознать в книге нечто большое. Для постсоветского читателя это страннейшее погружение во внутренний мир интеллигента времен застоя, ведущего сложную двойную жизнь автофикшен-автора и разрывающегося между грезами о великом русском классике с его мучительными метаниями и холодцом серой застойной современности, которая, чуть поковыряешь, оказывается наполнена похожими страстями. «Достоевщина какая-то», — в сердцах восклицает Цыпкин из фильма прямо в одной из первых сцен. Ну да, именно.

Так вот, если ничего не знать о Цыпкине и его главной книге (были и другие, но тоже написанные в стол), что получится увидеть на экране? Устроенный быт относительно успешного советского ученого: завтрак с яйцами в пашотнице и чайным сервизом, любящая жена, которая терпит его хобби, запертое в ящике письменного стола под портретом Солженицына (тут неизбежно вспоминается «Тридцатая любовь Марины» Сорокина, о котором Антон Желнов с Юрием Сапрыкиным когда-то делали документальный фильм). Импульсивное бегство Цыпкина в Ленинград, к музею Достоевского, которое выглядит как попытка то ли скрыться от вконец опостылевшей реальности, где даже номер в гостинице добывается какими-то коверкающими человека унижениями, то ли устроить самому себе испытание свободой, той самой, на которую отважился сын, выросший в куда более нормальных (и, если угодно, тепличных) условиях. Короче, как история одного помутнения и выхода из распланированной жизни в неизвестность, где что-то все-таки еще может случиться. Пусть даже плохое.

Цыпкин не один такой. В Ленинграде после визита в музей Достоевского его подхватит пестрая публика условного «Сайгона»: Довлатов, еще какие-то фантазеры из тех, что читают вслух Евгения Вензеля. За его звучащее в кадре стихотворение «Природа нам дарит пример непостоянства...» хочется авторов сценария Юрия Сапрыкина и Антона Желнова по-дружески обнять. Как и за упоминание некоей новой книги Юрия Трифонова (гадаю — «Дом на набережной» или нет?) или только-только вышедшей «Неоконченной пьесы для механического пианино» Никиты Михалкова. Так создается паутина реальности, в которой намертво застрял главный герой.

16-миллиметровая копия модного фильма по Чехову, которую смотрят в ленинградской гостиной,  — это, пожалуй, единственное художественное преувеличение игрового дебюта Желнова, в остальном достаточно скупо сделанного, программно минималистичного, ничего себе особо не позволяющего (кроме разве что закадровой музыки, без которой картина легко бы справилась). Как и его главный герой, этот фильм хранит все самое важное где-то в нижнем ящике, подальше от чужих глаз, в надежной и неприметной папке.

Иногда это важное прорывается на свет в виде черно-белых театральных сцен, в которых Янковский-Цыпкин оборачивается Достоевским (его молодую жену играет Мария Смольникова). И тогда камера Алишера Хамидходжаева, до того непривычно статичная, вдруг обретает мобильность. А кадр наполняет какая-то реконструированная, но жизнь. Где есть место страстям, желаниям и даже порокам. В сценах же 1977 года закоснелость картинки воспринимается как осознанный минус-прием — вот оно, буквально остановившееся время и населяющие его люди с неменяющимися лицами. Неспроста побег Цыпкина из Москвы в Ленинград (то путешествие, которое еще может себе позволить советский писатель) кажется чуть ли не преступлением против общественного строя, так что в купе к нарушителю спокойствия неизбежно пристраивается с коньяком попутчик в исполнении Олега Рязанцева; то ли соглядатай, то ли типичный достоевский черт.

Застойная половина фильма может показаться отличным антидотом от стихийной ностальгии по «легендарному советскому качеству». И от соблазна выдать реалии грандиозного советского кино 1970-х за реалии советской жизни. «Лето в Бадене» сознательно или нет, но выворачивает наизнанку саму его человеколюбивую мифологию.

Что-то маячит призрачное и в знакомой по «Афоне» сцене с заседанием институтского профкома, где по углам от президиума висят портреты академиков (в них узнаются Хамидходжаев и Желнов). И в сцене неслучившегося заселения в ленинградскую гостиницу. И ближе к финалу, когда Цыпкин возвращается в московскую квартиру с дефицитными бананами наперевес. Это что-то из репертуара Данелии, каким он был бы, если бы Снежная королева выдала ему свой знаменитый ледяной пазл «Вечность».

Лето в Бадене оказывается брежневской зимой в Ленинграде — бесконечной и безвылазной, где солнце если появляется, то только в окнах музея Достоевского.

Оценка Василия Степанова

7/10