Материал не предназначен для читателей младше 18 лет.
Только что закончился неуютный сериал Ричарда Гэдда, где худосочный стендапер-олененок преобразился в лютого психопата с клочковатой бородой и налитыми кровью глазами. Критический консенсус примерно таков: Гэдд успешно прошел испытание вторым фильмом, и теперь перед ним бескрайнее поле возможностей. Нет, главные трудности только впереди, считает Василий Корецкий.
Конец 1980-х — жесткое время не только в Казани. Великобритания переживает пик тэтчеризма; экономические реформы тори, которые рассекли страну на нищий безработный север и богатый Лондон, провоцируют культурный бум в столице и озверение в плохих районах города и страны в целом. В это время в местах, знакомых по фильму «На игле», живет трепетный старшеклассник-нетакусик Найл. Папы у него нет, зато есть сразу мать и мачеха. Так что единственной моделью мужского поведения, доступной пугливому взору нашего героя, является (не считая Индианы Джонса) старший сводный брат Рубен, юный делинквент с бритыми висками и хорошо поставленным ударом. Рубен — ходячая машина насилия, приводящая Найла в ужас, но при определенном подходе он может стать хорошим и полезным товарищем; разумеется, до следующей вспышки неконтролируемой ярости (после них кто-то обычно отправляется в реанимацию, а сам Рубен — на нары).
Завязка в духе Meantime Майка Ли обещает путешествие куда-то в сторону недавнего «Отрочества», но Ричард Гэдд, чей дебютный сериал удостоился грозди эпитетов, среди которых «безумный» — самое мягкое слово, способен удивлять. Разогнавшись в школьном коридоре, «Получеловек» не поскальзывается на стандартных темах юношеского самоопределения в социуме и в постели и не влипает в идеалистическую либеральную трясину оправданий в духе «виноват не абьюзер — виновато общество» (хотя шоу и проходит в миллиметре от нее). Виноваты тут в общем все, кроме одного-единственного персонажа, которому повезло отлежаться треть фильма в коме. Гэдд, не мудрствуя, дает этому добряку профессию доктора: излечившись самостоятельно от комплексов и социальных недугов консервативной провинции, он ближе к финалу оказывает помощь Найлу, к тому моменту превратившемуся в натурального Голлума, бледного пакостника, оскверняющего стены районной библиотеки своим по любым меркам перверсивным либидо. Выбор на роль взрослого протагониста Джейми Белла, мальчика из «Билли Эллиота», кажется идеальным. Собственно, персонаж и писался в конце 2010-х под этого конкретного актера. Черты Белла к середине сериала начинают казаться омерзительными, и первоначальное сочувствие к его герою сменяется циничным, каким-то спортивным интересом: как глубоко сумеет закопать себя эта отнюдь не невинная жертва, сумевшая установить со своим обидчиком вполне симбиотические отношения?
Центральная и ударная часть «Получеловека» (впрочем, корректным переводом названия этой трагедии маскулинности было бы «Недомужик» — определение, которым награждает себя лютый антагонист, сыгранный самим Гэддом) — это стремительный водоворот самоунижения, испанского стыда, творческой импотенции и ненависти к самому себе, не обусловленной ничем, кроме нравственной вялости героя Белла. Временами Гэдд по степени садисткого терзания струн зрительской души приближается к скандинавскому кино (фон Триер, понятно, но и не только), временами выдает эдакую шекспировскую загогулину, как если бы сюжет «Ромео и Джульетты» разыгрывали отбитые персонажи «Ричарда III». Тем более что собственная роль шоураннера дает большой простор для актерского бесчинства.
В целом очевидно, что Гэдд стал большим специалистом по исповедальной интроспекции. Возможно, он мог бы открыть прибыльную клинику для терапии жертв созависимых отношений, семейного абьюза и просто низкой самооценки, усугубленной чувством вины перед самой Вселенной, не меньше. Подобного пациента мы уже наблюдали в «Олененке». Так что при всей своей мощи и оригинальности история двух братьев (одного из которых неспроста кличут Бэмби) кажется вариацией на заданную в этом дебюте тему. Обоснование такой творческой стратегии звучит в самом сериале: издатель советует Найлу не рыпаться и писать только о том, что он сам хорошо знает.
Но мы тоже прекрасно изучили эту токсичную территорию вины, стыда, ненависти к себе и парадоксальной жалости или эмпатии к монстрам, поедающим души. Причем не только по «Олененку». Обширный корпус русских классических романов тоже является отличной картографией этого печального континента. Да-да, несмотря на то что переменные в этой драме разительно отличаются от буквы Достоевского или Салтыкова-Щедрина, формула тут примерно такая же. Читателю «Бесов» «загадочный», как пишет англоязычная пресса, финал «Получеловека» вовсе не покажется ни загадочным, ни неожиданным, да и поклонники Чехова сразу смекнут, к чему тут подаренный мамой Найлу на свадьбу шотландский черный нож — скин-ду.
Путешествие по знакомым сюжетным коридорам оказывается еще более увлекательным: драма превращается в хичкоковский триллер, в котором мы всегда знаем чуть больше героя и с ужасом ждем момента, когда он попадает в ловушку, поставленную ему судьбой на наших глазах. Другой интересный момент этого жанрового эксперимента — структура трагедии, позаимствованная из классицизма, из тех времен, когда понятия «грех», «воздаяние» и «искупление» были актуальны не только для культуры, но и для повседневной ментальности. Гэдду удается выстроить такую конструкцию в психологии главного героя, где грех существует, а воздаяние и искупление уже не работают. Странности этой констелляции вызывают вопросы не только у нас, зрителей, но даже у других персонажей фильма, и тем не менее мы верим каждой гримасе, каждой слезинке этого повзрослевшего ребенка.
Но при всех удачах шоураннера «Получеловек» не снимает с него «проклятия второго фильма». По сути, Гэдд рассказывает все ту же историю (тем более что она была написана еще до «Олененка»), и ему уже точно пора выйти из тени психопатического другого, бой с которой составлял основную сюжетную коллизию двух его шедевров. Задача кажется трудновыполнимой: уже на генеральной репетиции ему пришлось прибегнуть к топору, чтобы разрубить запутавшиеся драматургические линии, и если посмотреть под другим углом, то «шокирующе дерзкий» финал шоу — это, по сути, творческое самоубийство.