14 марта в российский прокат вышел очередной странный фильм с Кейджем. В нем почти неузнаваемый в гриме актер-мем играет тихого преподавателя биологии, который начинает сниться всему миру и превращается в мем, а потом сны человечества и его собственная жизнь оборачиваются кошмаром. Михаил Моркин отправился на пресс-конференцию Николаса Кейджа и записал его откровения о снах, собственной вирусности, методе самоотверженной игры и настоящем смысле фильма.
Меня сразу же привлекли два моих любимых слова в названии — «dream scenario». Dream scenario! Классно звучит. А потом я прочел сценарий. И скажу вам, что он входит в топ-5 сценариев, что я читал за свои 42 года в индустрии. А там, на секундочку, такие вещи, как «Воспитание Аризоны», «Покидая Лас-Вегас», «Поцелуй вампира» и «Адаптация». Кстати, Кристоффер Боргли (режиссер «Героя наших снов». — Прим. ред.) очень любит «Адаптацию» и явно вдохновлялся фильмом во время работы, ему хотелось создать похожую кауфмановскую атмосферу. Хотя писал роль Пола не под меня.
Но я сразу понял, что обязан сняться в этом фильме. Да, я не похож Пола внешне, я не говорю как Пол, я не двигаюсь как Пол, и я специально стремился сыграть его непохожим на себя. Но у меня есть нужный жизненный опыт, чтобы сыграть Пола. Дело в том, что я первый в мире завирусившийся актер! Лет пятнадцать назад я загуглил себя и нашел видео Nicolas Cage Losing His Shit. Это мэшап сцен, в которых мои герои, скажем так, переживают кризис. Автор видео вырвал их из контекста, и зрители не понимали, как мои герои дошли до жизни такой. Короче, меня мемифицировали! Кажется, я придумал новое слово. Я завирусился, и с этим ничего нельзя было поделать. Количество мемов начало расти в геометрической прогрессии. Мем «You Don’t Say?» стали печатать на футболках.
Так что этот персонаж вырос из моей искренней эмоции. В последнее время мне как раз хочется делать более личные фильмы, использовать собственный опыт. Скажем, в «Свинье» я снялся по схожим причинам. Я мгновенно нащупываю нужную эмоцию. Мне надо меньше играть, я показываю настоящие чувства! В сцене, где Пол записывает видео с извинениями, я чувствовал, что реально сам мог бы это все сказать, когда смотрел это видео. Актеры могут играть экспрессивно или, наоборот, очень сдержанно. Но контакт со зрителями происходит, если в основе лежит реальная эмоция. Эмоция — это самое важное. И слово «катарсис» идеально описывает то, что я чувствовал на съемках. Это как гора с плеч. Я вложил энергию в нечто конструктивное, а не деструктивное.
О своих актерских подвигах
Я хотел показать Пола хорошим профессором, который по-настоящему хочет найти контакт со студентами. Однако сам я себя всегда видел студентом, а не преподавателем. Мне никогда не хотелось называть себя мастером или профессором. Если вы взглянете на мою фильмографию, то вы поймете, что я имею в виду. Я брался за фильмы, в которых, как все считали, мне нечего было делать. Мне говорили: «Ты не можешь играть в приключенческих фильмах, ты не похож на героя боевиков». И я отвечал: «Что ж, вы правы. Не похож, но я точно хочу попробовать и чему-то научиться». Мне всегда было интересно, что можно менять актерскую игру и не застревать в натуралистической актерской школе 1970-х, с которой все так носятся. Меня куда сильнее поражали фильмы Билли Уайлдера вроде «Двойной страховки». Эдвард Г. Робинсон, Фред Макмюррей, Барбара Стэнвик — обожаю, как они всё превращали в ритм и музыку. Мне хотелось вернуть такую актерскую игру в мейнстрим. Я пробовал играть еще более абстрактно, замахивался на настоящий сюрреализм. Если можно заниматься этим в одном виде искусства, значит, можно и в другом. Я верю в синхронность в искусстве. Почему бы нам не попробовать в актерской киноигре вещи, которые Пикассо и Уорхол делали в изобразительном искусстве?
Самая страшная роль за всю мою карьеру — «Невыносимая тяжесть огромного таланта». Я вообще не хотел играть Ника Кейджа. Все актеры хотят спрятаться за персонажем, но мне пришлось играть Николаса Кейджа. Тем не менее это был не я. У меня нет дочери. Точнее, тогда, когда я играл Ника Кейджа, у меня не было дочери. Сейчас появилась. Еще я никогда не ставлю карьеру выше семьи, но режиссер Том Гормикэн уверил меня, что иначе сюжет не работает. Я там высмеивал самого себя — это достаточно унизительный опыт! Это прям был какой-то Saturday Night Live. В фильме была душа, но это был смертельный номер! Я никогда не хочу его повторять. Никакой «Невыносимой тяжести огромного таланта 2»!
Когда я решил стать киноактером, я ориентировался на индустрию 1920-х и 1940-х. У моих кумиров вроде Джеймса Кэгни или Хамфри Богарта были очень запоминающиеся голоса. Их голоса цепляли даже больше, чем внешность, люди постоянно им подражали. А собственный голос казался мне слабым и скучным. Поэтому я решил придумать киноголос Ника Кейджа. Однако я стараюсь менять свой голос в зависимости от роли. В случае с Полом мы сразу решили изменить мою внешность, чтобы зритель думал не о Николасе Кейдже, а о персонаже. Было логично изменить и голос. Тогда я принялся экспериментировать, сделал свой голос выше и мягче.
А в «Поцелуе вампира», например, я подражал своему отцу: он всегда говорил со среднеатлантическим акцентом. Я иногда вообще не понимал, что он говорит. Я спрашивал его: «Папа, почему ты так разговариваешь? Ты же не британец!» Он отвечал, что преподает английскую литературу, поэтому хочет говорить безупречно.
Кстати, вы знаете, что «Поцелуй вампира» повлиял на «Без лица»? Участие в первом я рассматривал как эксперимент, где мог использовать на современном материале наработки немецкого экспрессионизма и киноигры в немом кино. Главный герой сходит с ума, поэтому там моя абстрактная и сюрреалистическая игра смотрелась уместно. Я делал большие глаза, которые превратились в мем. В студийном «Без лица» я использовал эти наработки. Все мне говорили: «Может, ты немного сбавишь безумие?» Но я знал, что такое безумие идеально подходит Кастеру Трою, потому что уже играл схожим образом в независимом «Поцелуе с вампиром».
О снах
Я с раннего детства видел сны, в том числе и кошмарные. Скажем, я часто видел дико реалистичный и безумно страшный сон с крушением самолета. Во снах я хочу видеть тех же людей, которых хочу видеть наяву, — мою дочь, моих сыновей, мою жену. Но на днях мне приснился очень странный сон: моя няня бегала по дому и бормотала заклинания, а я от нее удирал.
Иногда я не знаю, как сыграть сцену, иду спать и вижу сон. В нем часто есть некое ощущение, загадочное и необъяснимое, которое помогает мне сыграть сцену правдиво.
Вообще, если подумать, любой фильм — это сон. А сны — они как фильмы. У них общая ДНК, это такие глюки среди обыденного мыслительного процесса. Когда ты снимаешься в кино о снах, что случается нечасто, можно изменить физику нарратива и переключиться на логику снов. Так происходит во многих J-хоррорах вроде «Звонка» или «Проклятия». Я люблю такое, и мы с Кристоффером хорошо повеселились, играясь с этим. Например, кошмар, который видит дочь Пола. Мы сначала не понимали, что с ним делать. Я подумал: почему бы ему просто не вылезти из шкафа и не начать идти на нее? Это очень крипово, точно ее испугает. Понятия не имею, почему так решил. Я еще думал маршировать, а Кристоффер сказал, что надо делать это с широкой улыбкой. Это идеальный пример нашей совместной работы.
О чем на самом деле «Герой наших снов»
Я думаю, что это фильм о коллективном бессознательном. Технологии очень быстро заставили всех думать одинаково. Про «культуру отмены» я не думал, но я верю, что зрители, которые так прочитали фильм, правы. Зрители всегда правы. Если они видят в фильме что-то, значит, так оно и есть.
Автор: Михаил Моркин
Фото: Tristan Fewings / Getty Images for The Red Sea International Film Festiva