«Это моя версия супергероики». Николас Виндинг Рефн — о своем новом фильме «Ее личный ад»

— Насколько я понимаю, остановка сердца, которую вы пережили несколько лет назад, здорово вас изменила.

— Мне кажется, что перед этим я как будто подошел к концу пути. Тупик, понимаете? У меня не было никаких желаний или целей. Я показал в Венеции «Ковбоя из Копенгагена», и во мне тогда словно ничего не осталось. Потом я работал в Милане с Prada, я сделал для их шоу свою первую инсталляцию, а следом — фильм. Работать над ним было очень здорово, потому что мы были абсолютно свободны. В нем не было никаких коммерческих ограничений, чистое искусство. Работа с холстом, если так можно выразиться. Именно тогда со мной случилась эта ситуация: я плюс-минус умер. Знаете, когда тебе говорят, что ты умрешь... Это очень странное чувство. Ты проходишь через множество стадий, как известно всем, даже тем, кто сам с этим не сталкивался: ненависть, горе, отчаяние, гнев, страх. Но потом я вдруг понял: все перечисленное не для меня. На самом деле, это возможность. Я стану бионическим человеком, человеком на 6 миллионов долларов, и я выживу. И выживу не потому, что не успел прожить прекрасную жизнь или не сделал того, чего хотел. В принципе, мне уже было нечего делать на земле. Мы с женой прожили вместе 30 лет, и моя старшая дочь была готова к самостоятельной жизни. Но знаете, когда у тебя есть дети — они должны быть готовы жить без тебя, а моя младшая не была еще к этому готова. Поэтому мне нужно было вернуться. И к счастью, я вернулся.

— И что вы в этот момент поняли?

— Когда я очнулся и снова начал жить, я осознал, что время — это все, что у меня осталось. Его будет не так много, как до того, как я умер, ведь в конце концов тело все равно изнашивается. Поэтому сейчас физическая активность невероятно важна для меня. Я придерживаюсь очень строгого режима в плане нагрузки и по-другому ценю время. Это звучит как клише, но время действительно становится своего рода валютой, которая стоит гораздо выше. И я четко осознал, что творчество — это то, что я умею делать, то, чем я могу зарабатывать на жизнь. Никаких других навыков у меня нет. Поэтому я решил вернуться к созданию фильмов. Я рассуждал так: в мире, полном разочарований и неравенства, что может уравнять нас всех? Общий опыт. И что это такое? Это когда мы приходим в одно место и вместе на что-то смотрим. А это и есть кино. Вот почему я говорю, что кино на самом деле живо. И жизненно необходимо. Конечно, не только оно. Холсты бывают разные, но все же отправной точкой служит храм кинематографа. И что касается моего нового отношения к жизни... Я прошел через своего рода одиссею. Я был ослеплен. А потом вновь обрел зрение. И теперь уж я точно не собираюсь поворачивать назад, я буду двигаться только вперед.

— В «Ее личном аду» чувствуется сильное влияние японской культуры, особенно в средней части фильма.

— Да, я всегда любил Японию. Во многом потому, что коллекционирую японские игрушки и часто бывал в Токио. К тому же мой лучший друг — японец. Мы с ним, правда, никогда не разговариваем словами, а общаемся исключительно через образы и музыку — в соцсетях, в переписке или во время звонков. Мне хотелось пожить в этом мире, где объекты возводятся в культ, фетишизируются. Например, я превратил девушек в кукол в конфетных обертках, а рядового К — в экшен-фигурку в униформе и с поясом для снаряжения. В каком-то смысле я хотел снять супергеройский фильм, это моя версия супергероики.

— В игре Death Stranding Хидэо Кодзимы вашего персонажа зовут Heartman.

— Да, в этом, конечно, есть ирония. Но на самом деле этот образ появился раньше, это совпадение. Теперь мы часто шутим на эту тему, ведь в игре я могу оставаться живым лишь определенное количество минут, прежде чем умру. И так вышло, что я пережил нечто подобное в реальной жизни.

— Мне показалось, что фильм где-то перекликается с «Только Бог простит».

— Отчасти да. Можно сказать, что здесь есть своего рода рифма. «Только Бог простит» — это история матери и сына, а тут — отца и дочери. Так что теперь вся семья в сборе.

— Колоссальную роль играет, конечно, музыка Пино Донаджо.

— Когда я работаю, я часто включаю на площадке музыку для съемочной группы, в первую очередь для актеров, чтобы помочь им настроиться на нужный лад и все такое. Я так делаю с самого начала своей карьеры в кино. Когда съемки завершились и я занялся монтажом, я решил, что хочу превратить этот фильм в оперу. Я подумал: к кому же обратиться? И вспомнил про Пино Донаджо. Причем я даже не знал, жив ли он. Пришлось сначала погуглить. Оказалось, жив, и, когда я обратился к нему, он с готовностью согласился присоединиться к нам. Я сказал: «Ты должен написать оперу. Мне нужно больше музыки, чем ты когда-либо писал для фильма». Очевидно, что его работа полностью преобразила фильм. Он присылал музыку, мы переделывали сцены, у меня возникали новые идеи, появлялись новые сюжетные линии и так далее. Это было чистое творчество, как раз то, что я люблю, от чего я завишу. Это мой дофамин. И это содержится именно в процессе, а не в конечном результате. Съемки — своего рода перформанс: мы собираемся, чтобы обмениваться мыслями и чувствами и потом донести это до аудитории в надежде, что зрители, уделив нам время, получат что-то ценное взамен. Но истинное удовольствие приносит сам творческий процесс преодоления препятствий. Каждый день становится для тебя вызовом. Вопрос в том, как превратить свою слабость (а творческое начало — это слабость) в силу.

— Насколько вы соскучились по кино, учитывая, что в последние годы работали над сериалами?

— Для меня создание сериалов ничем не отличалось от создания фильмов. Я намеренно делал их очень длинными, ведь это то единственное, что может предложить стриминг и что невозможно в традиционном кино. Но потом я стал смотреть на все это более философски. Что такое коллективный опыт? Что нам, людям, нужно? Пандемия доказала, что мы нужны друг другу. Нам нужно жить вместе. Детям нужно ходить в школу. Нам необходимо общаться. Людям нужны люди. Именно тогда я понял, что хочу снова снимать кино — для большого экрана, для совместного просмотра в зале.

— В этом году в Каннах много фильмов о кино: Альмодовар, Сорогойен, Фархади, ваш фильм отчасти тоже. Это попытка найти какой-то смысл во времена неопределенности для кинематографа?

— Не думаю, что это неопределенность. В самом процессе создания кино нет ничего неопределенного. Путаница царит в экосистеме — в финансовой модели киноиндустрии, в понимании того, что такое кино и как люди его воспринимают. Но я смотрю на это оптимистично. Мне кажется, сейчас для творчества открыто больше путей и возможностей, чем когда-либо. И все это кино. Кино — понятие многогранное. Вместо того чтобы зацикливаться на чем-то одном, стоит подумать о многообразии форматов. Смотрите ли вы фильм на айфоне или на большом экране, в наушниках, через приложение, в игре, в соцсетях? Или возьмем все эти штуки, которые сейчас предлагает искусственный интеллект. Все это становится творческим пространством, которое постоянно развивается. Так на что же нам жаловаться? Да, привычная нам экосистема изменилась, но это не значит, что все исчезло. Вот, например, моя младшая дочь подходит ко мне и говорит: «Слушай, я тут сидела в TikTok (естественно!) и увидела фильм под названием „Валерия и неделя чудес“. Знаешь такой?»

— Она увидела клип в смысле?

— Ну да, в TikTok есть фрагменты, и так они обо всем узнают. Мы пошли, посмотрели фильм, и теперь это ее самый любимый фильм на свете. Или в другой раз она говорит, что хочет узнать про Жанну д’Арк, нет ли какого-то кино. И я показал ей Дрейера, она полфильма проплакала. Так что еще раз: на что мы жалуемся? Да, с финансовой инфраструктурой все совершенно неясно. Но творческая часть — я вас умоляю.

— Вы упомянули, что теперь ведете здоровый образ жизни. Как это соотносится с кинопроцессом?

— Ну, в общем, это очень скучно, но я занимаюсь спортом каждое утро с десяти до часу, так что раньше часа ничем другим я заниматься не могу.

— Даже во время съемок?

— За исключением съемок, конечно. Я не настолько богат.

— Как вам сегодня удается находить финансирование?

— Как сейчас помню, сидел вот так же в Каннах на террасе отеля, когда вышел «Только Бог простит». Я тогда сказал: «Все изменится». Это было время зарождения Netflix. И все вокруг: «Да нет, вряд ли. О чем ты?» Я отвечал: «Поверьте, все кардинально изменится». И конечно, так и вышло: система действительно трансформировалась. Сегодня большинство независимых фильмов создаются с оглядкой на то, какой сервис их возьмет, кому их можно будет продать. А покупателей всего двое, ну, может, трое. Это, разумеется, ограничивает возможности: если никто из них не купит фильм, у тебя не будет никакой страховки. Так что с чисто деловой точки зрения такой фильм, как «Ее личный ад», появляется на свет только благодаря тому, что я иду к Тому Куинну из Neon — мы с ним друзья, сделали вместе много картин — и говорю: «Хочу снять кино». Он спрашивает: «Отлично, а что именно?» Я отвечаю: «Не знаю». Он: «Хорошо, сколько тебе нужно?» Я называю сумму. Он говорит: «Ладно, если уложишься в этот бюджет, деньги твои». И я снимаю. Только так подобные фильмы и делаются.

— Представляя фильм на сцене, вы упомянули «переключение каналов» как концепт.

— Едва ли не главной отправной точкой для этого фильма были воспоминания о моем первом знакомстве с телевидением. Когда я приехал в Нью-Йорк из Дании в 1978 году, у нас не было телевидения, ориентированного на молодежь. По крайней мере, в моем понимании его не существовало. А тут я попадаю в Нью-Йорк, включаю телевизор и могу переключать каналы — сотни вариантов на выбор. Для моего воображения это было чем-то совершенно невероятным, инопланетным. Я буквально заболел этим, подсел как на наркотик. Люди часто привязываются к телеэкрану, а я подсел на сам процесс постоянного переключения каналов. Думаю, дело было в дофамине, который я получал от каждого щелчка: я мгновенно видел что-то новое, не обязательно связанное с тем, что было до или будет после. Возникало захватывающее ощущение нарративного хаоса. В голове я выстраивал собственную историю на основе этого процесса. Когда я взялся за «Ее личный ад», я думал о том, что кино нужно переосмыслить, как бы вернуть его себе, понять заново. И я вспомнил свою одержимость телевидением. Отсюда и идея фильма как череды переключений: формально эпизоды связаны, но по сути — не обязательно. Зритель сам выстраивает нарратив в силу собственного понимания, ищет там смысл, потому что мы всегда ищем смысл. Это то, что мне интересно: в твоей интерпретации произведение становится тем, чем оно на самом деле является.

— Есть ирония в том, что главные свойства TikTok или сегодняшнего телевидения — это скорость, а ваше кино так подчеркнуто, демонстративно медленно.

Фото: Casper Sejersen / Elevation Pictures Corp.