«Я за то, чтобы конфликты решать мирно»: Антон Лапенко — о «Седьмом игроке», маскулинности и усах

Антона Лапенко многие считают комиком — но за его гэгами скрывается актер с заметным драматическим послужным списком: от «Чик» до «По-мужски». Сквозная тема многих его работ — спор с привычной маскулинностью: герои Лапенко решают конфликты не кулаками, а разговором, эмпатией и здравым смыслом, предпочитая аргумент эмоциональному порыву дать в морду. Эта же идея — в центре его нового проекта: в сериале Кинопоиска «Седьмой игрок» Антон играет тренера по фигурному катанию, который неожиданно возглавляет команду брутальных хоккеистов и пытается внедрить там непривычные для этого вида спорта методы — дипломатию, эмпатию и интеллект.

Спортом я занимаюсь с самого детства — футбол, настольный теннис, большой теннис, баскетбол в меньшей степени. Очень любил кататься на лыжах, сейчас забросил. У меня довольно активный образ жизни: если можно где-то полазить, что-то поделать — я с энтузиазмом. Хоккеем я тоже пробовал заниматься в детстве, но карьера игрока у меня не сложилась. Было так: холод, коробка во дворе, ни щитков, ни коньков у меня не было, — я встал в ворота потому, что был в сапогах. И мне шайба прилетела в ногу — так шибанула, что я сказал: «Нет, ребята, я больше не буду». Кстати, еще я ходил на бокс, и меня сразу, на первой тренировке, поставили в спарринг с каким-то мощным чуваком. Он мне надавал по голове, мне стало плохо, тошнило — на этом мой бокс закончился.

Мне вспоминается, что еще на поступлении в театральный я так же сидел: все ребята в кучке, с гитарами что-то поют, а я немного в стороне. Но это не значит, что ко мне нельзя подойти, — все это прекрасно понимают. Никакого «не трогайте меня» тут нет. Вагончик я вообще не люблю — больше нравится гулять по площадке, посмотреть, как что устроено, декорации. Так ты и правда в деле находишься, а не где-то отдельно. А вот когда вокруг гуща людей, суета, все время что-то происходит, это меня, наоборот, немного разбалтывает. Большое скопление людей мне не очень близко: начинается движуха, и общая энергия начинает тебя затягивать в эту суету, а ты не хочешь — поэтому я в этот момент чуть отхожу в сторону.

Родительского внимания нам всем хватало. Специфика большой семьи это компенсировала: нас было так много, что мы сами между собой этим вниманием делились. И ревности не возникало: родился младший — все по очереди спешили подержать его на руках. Этот подход — что все можно решить по-доброму — мне передался от родителей. Я это наблюдал в их отношениях, и это, наверное, про настоящую любовь.

В театре служилось по-разному. В «Электротеатре Станиславский» было очень хорошее время — и по условиям, и по творчеству. Когда-то я работал в Театре киноактера, вот там чувствовалось, что это место потихоньку доживает. Служба там была своего рода сопротивлением, когда ты понимаешь, что больше ничем заниматься не хочешь. Можно пойти в автосалон торговать машинами и таким образом добиться стабильности, но нет, ты физически себя не можешь заставить это сделать и продолжаешь биться, работать, искать, придумывать.

«Внутри Лапенко» — это ведь тоже такая машина времени. Я даже сейчас, анализируя, не могу точно сказать, в какое конкретно время она нас переносит. На дистанции понимаю, что это период предраспада СССР. Но откуда это у меня в голове, если мне тогда было года полтора, — непонятно. Кто-то даже придумал термин «эффект Лапенко» — когда испытываешь ностальгию по времени, в котором ты не жил.

У меня тогда было некоторое противоречие: мне было около тридцати, я не носил усы и выглядел лет на двадцать. По типажу выглядел довольно комедийно, а звали меня в основном на драматических героев. То есть моя внешность не совсем соответствовала тем ролям, на которые приглашали: приходил на пробы, и все понимали, что я совсем другой. Я долго с этим боролся. Иногда требовалось раза три прийти на пробы, чтобы режиссер убедился: я справлюсь с ролью. Но до третьих проб доходило далеко не всегда. Так я и понял: надо делать что-то самому. Отпустил бороду, потом ее сбрил, усы оставил, посмотрел на себя — прикольно! Это добавило возраста и изменило восприятие моего лица. Стали появляться комедийные роли, а параллельно я стал снимать сам.

Судьба героев «Внутри Лапенко» сложилась по-разному.

Можно ли считать четвертый сезон финальным? Не могу сказать точно. «Внутри Лапенко» всегда делался в кайф, так что завтра мы можем созвониться с Лёхой Смирнягой и вдруг решить: «Слушай, может, шибанем?» — если появится месяц-два свободного времени, то сделаем какой-нибудь спешел. А может, этого и не произойдет. А может, кто-то придет и скажет: «Вот вам деньги, снимите что-то про будущее», — тут я и развернусь с бластерами и звездолетами. (Смеется.)

Когда у меня всерьез начал расти инстаграм, первая мысль была о том, чтобы ни в коем случае не стать заложником этого образа. Был страх, возможно, напрасный, что меня перестанут воспринимать как актера и будут считать исключительно блогером. Тут как раз вышли «Чики», которые все разбавили: у людей сложилось ощущение, что я более многослойный человек, чем казалось со стороны. «Чики» стали моей первой по-настоящему драматической ролью — пусть и второго плана. Да, это было далеко от той интернет-эстетики, в которой я работал до этого, но все давалось органично. Удерживать серьезность на площадке, когда все тебя знают как комика, совсем не сложно. Хотя между дублями мы все шутили, вообще, рядом были отличные коллеги по сериалу, мы все друг друга хорошо знали, вместе проводили время. Я играл полицейского из южного городка, выходил на балкончик своего отделения полиции, и ребята называли меня Лермонтовым.

Был опасный случай. Мы с Варей Шмыковой снимали сцену на первом этаже квартиры — у подъезда куча машин, свет, звук, грим. И какой-то мужик из окна стал кричать, чтобы мы убрали машины, иначе он сейчас будет стрелять. Мы, конечно, думали, что он блефует, — все же законно, съемки согласованы. Сначала мужик кинул в нас арбузом. Но в какой-то момент, когда ребята уже забежали с улицы в квартиру, этот человек и правда появился с ружьем, с «Сайгой», — и начал стрелять. Попал по вагончику, даже следы от пуль помню. Когда мы в квартире услышали выстрелы, стало страшновато, мы пригнулись, легли на пол. Потом оказалось, что стрелявший — бывший милиционер. Про сериал он ничего не знал, скорее его спровоцировало само наличие машин и, возможно, оружия у дома — он был не совсем трезвый. Вся группа жила этим проектом. Все синхронно поймали эту волну, все понимали, зачем они там, хотя многое сопротивлялось: то денег не хватало, то продюсер отвалился, то оператор со скутера упал, ждали замену. Может быть, именно на сопротивлении что-то и появлялось — этим и хороши культовые, знаковые фильмы: вроде все снято прекрасно, актерская работа отличная, операторская тоже, но есть что-то еще, неуловимое. К тому же это должно трогать самого режиссера, быть его личной историей, чтобы получилось настоящее кино, — и для Эдика Оганесяна это точно была его история.

Я не могу до конца объяснить, почему «Чики» стали культовыми.

Есть ли связь между моим полицейским Юрой и полковником Жилиным из вселенной «Внутри Лапенко»? Разве что косвенная. Жилин появился уже после «Чик», хотя начал придумываться еще до съемок сериала. Я знал, что буду играть полицейского. Как это часто и бывает у меня, персонаж создается после появления костюма: я тогда как раз купил полицейскую форму и послал фото Эдику. Он ответил: «О, класс, это вообще то, что надо!» То есть, опять же, почти все происходило синхронно, хотя Юра в «Чиках» — нестандартный герой, а Жилин, наоборот, очень стереотипный.

Когда у меня росла востребованность, я взял паузу, почувствовал опустошение. Это был момент, когда я понял, что все из себя выплеснул. Особенно это касается формата «Внутри Лапенко», потому что там ты за всех все говоришь, за всех переживаешь, выдаешь все, что успел пронаблюдать в жизни: что-то накопил, подсмотрел у братьев, в метро, в институте. И в какой-то момент ты все это уже выдал, а новое еще не успел нигде «схватить». Ты вроде можешь и дальше делать что-то автоматически, но этого совсем не хочется — а «Внутри Лапенко» у меня вообще как будто под запретом делать не по вдохновению. Если не хватает накопленного, то и не надо ничего форсировать — надо на время остановиться, отдохнуть, перезагрузиться. И не нужно себя каждый вечер спрашивать: «Ну что, ты уже наполнился?» Это произойдет органично, если умеешь слушать себя. Организм сам даст сигнал: все, я готов.

Да, можно было ковать железо, пока горячо, пользоваться всплеском популярности и зарабатывать деньги, но это вообще не моя история. Я так не люблю. Мне ближе работать вдолгую, спокойно, никуда и ни за кем не гнаться, я в эти бесконечные игры — стать еще круче, популярнее, богаче — не играю. Мне не страшно от того, что я так живу, — у меня много всего, чем можно заняться, масса идей, которые хочется реализовать. Я знаю, чем заполнить свое время, и надеюсь, что на какой-то минимум себе всегда заработаю. Даже если завтра мне скажут: «Все, чувак, мы сговорились, больше не хотим тебя видеть», — ну и ладно, есть мультфильмы, стоп-моушен, которым я уже какое-то время занимаюсь, много чего еще. Может, я просто не так сильно сижу на игле известности, поэтому мне понятен путь Дэниэла Дэй-Льюиса, лауреата трех «Оскаров», который уехал в Италию обувь делать.

Мой продюсерский опыт на этом фильме, по сути, и закончился — сильно я на процесс не влиял. Я тогда как раз примерял на себя роль продюсера и понял, что продюсеру, в общем-то, не особо нужно во все вмешиваться. Он может повлиять на выбор режиссера — а если уже выбрал, надо ему довериться. Мы всё максимально обговорили заранее, а дальше — доверие. Влезать внутрь процесса и говорить: «здесь недостаточно смешно», «здесь бы шутку разбавить», «здесь бы постельную сцену» — так себе идея. Хотя, конечно, я тоже об этом думал: а если ты видишь, что происходит настоящий провал? Ты доверился, а получается какая-то капитальная ерунда, — что тогда делать, менять режиссера? Однозначного решения у меня пока нет. И слава богу, что я пока не продюсер: это большая головная боль, надо заниматься только этим, больше ничем толком не получится.

История «Актерища» — про блогера, который разносит актеров, чиновников, — наверное, в чем-то резонирует со мной, хотя я себя вообще не могу назвать блогером.

Блогинг — это когда ты садишься перед камерой и рассказываешь, разбираешь что-то, а у меня все-таки другое: скорее такие открытки, мини-истории, почти как кино.

Они скорее похожи на журнал «Фитиль» — маленькие сюжетики. А еще — на тот же «Осторожно, модерн!» и «Городок». История взаимоотношений с публикой, которую играет Дмитрий Нагиев, — когда любое твое решение отзывается реакцией, тебя то жалеют, то восхваляют, — мне, конечно, хорошо знакома. Я стараюсь много не говорить, чтобы на это восприятие аудитории не сильно влиять. Случалось мне что-нибудь брякнуть — и не без последствий. Например, на одной программе я сказал, что очень люблю «Баунти», — меня начали заваливать коробками шоколада. Или на «Натальной карте» сказал, что у меня пока нет жены, я вроде и не ищу активно, но... что тут началось! У меня братья часто шутят: мол, у тебя же куча подписчиков, попроси, чтобы скинулись по сто рублей каждый. Но я для решения насущных вопросов этим не пользуюсь.

Во взрослой жизни мне реально не хватает этой способности среагировать, поставить на место, когда чувствуешь, что тобой пытаются манипулировать, потому что ты «интеллигентный», с тобой так можно. Я даже пытаюсь с этим что-то делать, потому что не все умеют разговаривать просто словами. Бывают очень наглые люди, с которыми действительно надо иначе, а у меня как будто не приспособлено это — у людей, которые не имеют опыта рукоприкладства или грубости, обычно так. Меня, наверное, и автоспорт затянул отчасти именно поэтому: там нужна агрессия, надо буквально наезжать на соперника. Думаю, на подсознательном уровне поэтому мне это так и понравилось. Иногда специально, ради эксперимента, говорю кому-то твердое «нет, нельзя» — просто чтобы попробовать, — и вроде нормально работает, человек воспринимает адекватно.

Конечно, как многие творческие люди, я много чего делаю про себя. Даже такие разные герои «Внутри Лапенко» — это я, разные мои стороны. Если Инженер — это максимальный я, то какой-нибудь рокер — это уже скорее похоже на моего брата, но все равно все идет через меня. Если брать кино — то же самое. Я вообще так работаю над ролью: беру сценарий и выбираю один главный монолог моего персонажа, во всяком случае, для себя определяю, что он главный (режиссер, может, думает иначе). Как правило, если сценарий хорошо написан, там всегда есть такой моноложек, который все расписывает, — обычно он в кульминации. В этот момент ты призываешь весь свой опыт и включаешься в характер максимально.

Усы — узнаваемый элемент моей внешности, но не могу сказать, что это когда-то становилось препятствием.

Я сбривал их в четвертом сезоне «Внутри Лапенко», отпускал бороду в «По-мужски». В фильме «Настоящий герой», который еще не снят, тоже задуман поворот с моими усами. Если нужно будет бриться, то без проблем сделаю, но пока такого не предлагали. Как раз наоборот, с продюсерской точки зрения, усы — часть узнаваемого образа, который для них важен, и они его сохраняют. Поэтому пока у меня в кино обходилось без серьезных внешних изменений. Даже в «Угонщике», где я играл зомби, ничего кардинально не менялось — просто много грима. Я, кстати, поехал со съемок в этом гриме за рулем домой — просто ради шутки. Стоял на светофоре и посмотрел на женщину в соседней машине, рассчитывая на смех, — а она взглянула на меня с жалостью: видимо, подумала, что мне кто-то морду набил или просто жизнь помотала. Шутка не зашла. Впрочем, мой юмор не всегда воспринимают так, как я ожидаю, но это не важно — главное, что мне самому смешно. Если кто-то разделяет это ощущение, то еще лучше.

«Внутри Лапенко» — кино, снятое максимально просто, почти без бюджета и с помощью друзей. Мне такая «гаражная» логика творчества кажется идеальным вариантом работы. Меня в свое время и привлек этот короткий минутный формат, который ты можешь делать буквально с помощью смартфона: в нем микрофон и камера, в нем же монтаж, через него же выкладываешь снятое, там же получаешь обратную реакцию. Все в одной маленькой плиточке. Забавно, что все зависит от тебя: можешь сидеть в телефоне и ерундой заниматься, а можешь построить на этом карьеру. Тогда на первый план выходит именно творческая часть, а не организационная. Все максимально честно и живо — и это видно на экране. Конечно, это не так, как на съемках большого проекта, где много людей, один обслуживает камеру, другой — того, кто этой камерой снимает, третий отвечает за то, чтобы передвинуть столбик на пару сантиметров, и вот все эти восемнадцать служб снимают кино. С тем, как все устроено в индустрии, я не борюсь, но если завтра мне скажут: «Антоха, снимай что хочешь», я бы точно внес в свой съемочный процесс кое-какие корректировки.

Дрифтом я занимаюсь чуть больше года и сам удивляюсь, как глубоко за это время погрузился. Влюбился в это дело сразу — видимо, это совпало с некими внутренними желаниями, заполнило какую-то дыру. Дрифт — это управляемый занос: ты должен проехать конфигурацию по клипсам, нарисованным краской на трассе, — задеть один, переложиться, задеть другой, и делается это парно, то есть максимально близко к напарнику. Мне кажется, это многое говорит про мой характер — мне как раз не хватало вот этой наглости, агрессии, и я как раз тренирую это в парном дрифте.

Тренер мне говорит: «Слишком аккуратно все делаешь», и я понимаю: да, над этим надо работать.

Когда я пробую что-то новое, в первую очередь у меня возникает такое ощущение: «А вдруг получится классно? Вдруг у меня к этому талант?» Это, наверное, какие-то детские мечты, которые раньше ты не мог себе позволить, а теперь способен осуществить. Я, например, всегда хотел делать мультики — даже делал их когда-то, такие бумажные, перекладочные. Всегда обожал игрушечные машинки. И сейчас все это во мне так или иначе и отражается.

У меня очень ограниченный круг допуска — я все четче вижу ту грань, где я с удовольствием с кем-то общаюсь, сотрудничаю, а куда совсем людей не впускаю. В узкий круг входит семья и еще несколько близких людей, туда сложно попасть: если попал, то все, ты уже там. При этом я не чувствую себя одиноким, даже если провожу время в одиночестве, — наоборот, обожаю это состояние, мне спокойно с самим собой. Никаких рефлексий у меня по этому поводу нет, как и по поводу возраста (1 сентября Антону исполнилось 40 лет. — Прим. ред.). Я спокойно воспринимаю взросление, не особо делю жизнь на года — идет и идет. Думаю про детей, которых хотелось бы завести, — не знаю, насколько правильно так говорить, но, наверное, уже пора бы, чтобы потом, когда они подрастут, я еще был в активной фазе жизни. Собаку я уже завел, она у меня три года, зовут Шершень. Это не в честь Зеленого Шершня, а в честь Шершанского, барабанщика «Багрового Фантомаса», он тоже рыжий.

«Магнолия»

Пусть первым в этом списке будет фильм Пола Томаса Андерсона: нестандартные приемы, очень крутая актерская игра, я этот фильм с удовольствием пересматриваю.

Хотя на самом деле мне нравятся все фильмы Йоргоса Лантимоса: и «Убийство священного оленя», и «Клык», и недавно вышедшая «Бугония». Мне кажется, он почти не работает на самоповторе, все время придумывает что-то заново, и меня это привлекает.

Коммерческое, масштабное кино, но очень классно сделанное, пусть даже и по шаблонам, — оно меня завораживает.

У Германа очень нравится его специфическая, полудокументальная манера. А недавно я снова включил «Трудно быть богом» — это же практически невозможно смотреть, три часа сплошной грязи, Ярмольник ходит по кадру в этой же полудокументальной манере. Как это вообще снималось — не представляю, но в итоге досмотрел до конца: впал в эту атмосферу и прошел через нее целиком и полностью.

Еще одно длинное затяжное кино, которое смотреть проще, чем «Трудно быть богом». Но я окончил ВГИК, мы там насмотрелись всякого — так что у меня выработался иммунитет.