В начале 1970-х книга Владимира Богомолова перевернула представление целого поколения советских людей о военной прозе, да и о Великой Отечественной. Новые герои, новый язык, смешивающий прозрачный, лаконичный стиль детектива и казенщину официальной корреспонденции. Одним из первых читателей романа, переиздававшегося более десятка раз, был Михаил Трофименков, легендарный критик газеты «Коммерсантъ», историк кино и революционного подполья, а тогда обычный ленинградский школьник. В своем эссе он вспоминает эффект от прочтения «Момента истины» в 1970-х, рассказывает о проблемах прошлых экранизаций и делает одно удивительное культурологическое открытие.
Михаил Трофименков
Кинокритик газеты «Коммерсантъ», автор книг «Красный нуар Голливуда», «Кинотеатр военных действий»
Война с кино
«Август» Никиты Высоцкого и Ильи Лебедева наверняка не последний (хотя и самый пока удачный) подход отечественного кино к роману Владимира Богомолова 1974 года «Момент истины» (также известен под названием «В августе сорок четвертого»). Ни одно — буквально ни одно — произведение богатейшей советской военной прозы не удостаивалось такого внимания со стороны кино. Ни одну книгу Юрия Бондарева или Василя Быкова не экранизировали чаще одного раза. Дважды, с огромными перерывами между фильмами, снимали кино по «Звезде» Эммануила Казакевича, «Спутникам» Веры Пановой, «...А зори здесь тихие» и «В списках не значился» Бориса Васильева (куда менее талантливого, чем Бондарев и Быков).
А вот Богомолову повезло. «Август» — это уже четвертая его адаптация после почти что законченного и наглухо закрытого в 1975-м фильма литовского гения Витаутаса Жалакявичюса, по-хорошему «папиного кино» белорусского партизанского классика Михаила Пташука (2000) и сериала «Операция „Неман“» (2023) Сергея Виноградова, никакого отношения к роману, кроме имен героев, не имеющего.
Сам Богомолов, впрочем, не считал это везением. Неуживчивый до сутяжничества, он не просто был неудовлетворен экранными воплощениями своей прозы — он боролся с режиссерами всеми доступными способами.
Пошла под откос первая версия «Иванова детства», снятая Эдуардом Абаловым. Был закрыт в судебном порядке потенциальный шедевр Жалакявичюса: Богомолов подал в суд на режиссера и «Мосфильм» и выиграл, когда оставалось доснять ничтожные 800 метров. Витас вспоминал, как, утешая, КГБ выдал ему путевку all inclusive в лучший сочинский отель и дал двух офицеров сопровождения (жили они в какой-то отдельной каморке), дабы режиссер в отчаянии чего с собой не сотворил. Опасения чекистов, очевидно, подхлестывало самоубийство великого актера Бронюса Бабкаускаса прямо во время съемок (Бабкаускас играл роль генерала Егорова). Генеральская роль в новейшей экранизации стала последней и для Романа Мадянова, не дожившего до премьеры. Этой ролью полного, своенравного, горластого, антипатичного, честного и храброго контрразведчика Мадянов сполна искупил галерею карикатурных советских вояк, которых он играл хотя бы в «Цитадели» Никиты Михалкова.
С Пташуком писатель тоже тягался всерьез, только времена уже были не те: авторитет продюсера-предпринимателя Семаго перевесил авторские претензии к фильму. Но — мистика не мистика — вскоре Пташук нелепо погиб в ДТП по дороге на вручение премии «Ника».
Из всех экранизаций Богомолова проскочила без проблем, помимо «Иванова детства», лишь чудесная «Зося» (1967) Михаила Богина. Но и та легла на полку после эмиграции режиссера в 1975-м.
Сам Богомолов, кстати, умер через несколько дней после суда, на котором обвинял некоего журналиста в клевете. Писатель опоздал на процесс, ему отказались предоставить слово, и вот.
Смерш и постмодерн
В чем же загадка, в чем манкость «Момента истины»?
Это была после публикации в «Новом мире» в 1974-м настоящая литературная бомба. Мне едва исполнилось 10 лет, когда мама принесла (журнал при его титанических тиражах передавали из рук в руки) любовно переплетенный кем-то текст. Так будут приносить гораздо позже «Верного Руслана» Георгия Владимова или «Технологию власти» Абдурахмана Авторханова — книги, за которые можно было реально сесть.
Возможно, дело в том, что роман, помимо того что он безупречно, лаконично написан, шел поперек всей парадигмы советской военной прозы. В ее рамках главный победитель в Великой Отечественной менялся не раз и не два. Сначала им, безусловно, был товарищ Сталин. Затем — юные лейтенанты из повестей Бондарева или Бакланова, ушедшие на фронт, «не докурив последней папиросы». В 1970-х их сменили простые мужики, соль земли из повести Евгения Носова «Усвятские шлемоносцы» или из фильма Сергея Бондарчука «Они сражались за Родину». Ну, еще продолжили выдавать экзистенциально-партизанские кошмары Василь Быков и выжимать слезу сентименталист Борис Васильев. Эпопею Александра Чаковского «Блокада» никто толком не читал, Бондарев в новом десятилетии ушел от своей великой «лейтенантской прозы» в иные выси.
А у Богомолова выходило, что войну выиграли в том числе и чернорабочие из самой презираемой интеллигенцией и доселе не упоминавшейся ни в литературе, ни в кино организации — военной контрразведки, Смерша («Смерть шпионам»). Эту аббревиатуру гораздо лучше знали на Западе. Вплоть до 1960-х в недружественных фильмах, включая «Из России с любовью», ею пугали доверчивых зрителей, не догадывающихся, что организация эта была упразднена еще в 1946-м.
Мыслящая публика верила, что Смерш — палаческая структура. И тут оказывается, что Смерш — это умница-капитан Алёхин (бывший агроном), шпанистый старлей Таманцев (чистильщик и волкодав) и лейтенант Блинов (московский интеллигент), невероятно достоверные и обаятельные!
Они втроем должны в рекордные сроки найти иголку в стоге сена — группу немецких радистов, укрывающихся в белорусском лесу «размером с Францию», чьи передачи ставят под угрозу один из «десяти сталинских ударов».
Знатоки истории отмечали, что под анонимными наркомами и заместителями наркомов крылись в тексте табуированные Абакумов, Берия, Кобулов и Меркулов, расстрелянные в 1953–1954 годах. Товарищ Сталин представал всего лишь в одном эпизоде романа, зато чрезвычайно убедительным, человечным и страшноватым — ой как далеко до него Сталину из романа Солженицына «В круге первом», не говоря уж о «Детях Арбата».
Роман был одновременно очень сложно организован и прост по своей детективной интриге. Полифония голосов героев, перебивка действия казенной корреспонденцией то о действительно важных обстоятельствах войны за линией фронта, то о «заваре нюха» у оперативных собак, то о выдаче контрразведчикам стимулирующих таблеток «кола» — под тоннами этой писанины, которая буквально топит героев Богомолова, война оказывается этакой перевернутой пирамидой, на чьей вершине — штабы, штабы, штабы, делающие свое, безусловно, необходимое дело. А в основании — трое совсем молодых людей, которые должны пойти незнамо куда и принести, причем в сурово установленные сроки, незнамо что. Вообще, в этом сочетании триллера и документалистики (Богомолов, кажется, имел доступ в секретные военные архивы) была не замеченная тогда эстетическая новизна. Сам писатель говорил, что писал не просто роман, а «модернистский», но получился прямо какой-то постмодернизм.
Зона ночного дозора
Наслоение подтекстов в романе так многообразно (и универсально), что разные режиссеры в разные эпохи могли выбрать для себя что-то подходящее. Жалакявичюс, поэт жестокости, снимал потому, что роман очень жесток, в духе его шедевра «Никто не хотел умирать». Пташук — потому, что он белорус, а действие развивается в Западной Беларуси. Виноградов — просто потому, что снимал заурядный мыльный action, и плевать ему было на все тонкости романа.
А новый «Август» — о чем он? «Для нас „Август“ — новый „Ночной дозор“, который мы с Константином Эрнстом делали 20 лет назад, — говорит продюсер Анатолий Максимов. — Аналогия проста: оба фильма про то, как ловят оборотней. Про то, как под личиной самого спокойного, скромного, обаятельного человека может скрываться чудовище, готовое откусить тебе голову. Наши герои — охотники на оборотней».
Да, конечно. Как еще разжевать молодым зрителям смысл одного из лучших советских романов о войне? Смерш действительно охотился преимущественно на оборотней, десятками тысяч засылавшихся в тыл абвером. Недаром «Август» (благодаря чуткости сценариста Сергея Снежкина) начинается со сцены, перенесенной из центра романа в начало.
Герои останавливают для проверки автомобиль, у пассажиров безупречные документы. Он — майор-чекист, орденоносец. Она — красавица, тоже чекистка. С ними кроха сын. Не к чему придраться, если бы не нюх Хрусталева.
«Взяли мы в основном трупы, а блондинку, тоже начавшую стрелять, тяжело ранили.
Как оказалось, мальчик был сынишка советского командира, подобранный немцами где-то у границы в первые сутки войны. Его натаскивали несколько дней, приучая называть „майора“ папой, а блондинку — мамой, и приучили. Но, так как он иногда сбивался и говорил ей „тетя“ (или ему „дядя“, уже не помню), ребенка заставляли молчать, когда его держали за руку. С той же целью — чтобы в нужные минуты он не говорил — ему засовывали в рот леденцы.
При проверке документов, сжимая маленькую ладошку, мама — она оказалась радисткой — от напряжения, видно, сделала ему больно, и он поморщился.
Кстати, потом, обхватив ее, окровавленную, полуживую, обеими руками, он вцепился намертво и дико кричал; в этой страшной для него передряге она наверняка казалась ему самым близким человеком».
Честно говоря, дрожь пробирает. Этот эпизод врезался мне в память с детства: разве это не фильм ужасов о человечке, похищенном оборотнями?
Но есть иная, кажется, никем еще не замеченная параллель. Сравните.
«Обычная тряпка, испачканная черным печным лаком, старый медицинский шприц, ржавая изогнутая жестяная полоска, оторванная от тарного ящика, вогнутое зеркало от осветительного прибора, чуть прикрытое древесным корневищем, кусок темной кровельной жести, толстый кабель в черной резиновой оплетке, ржавый и смятый до овала автомобильный руль, <…> кусок провода в белой изоляции, большой осколок лампы разбитого осветительного прибора, <…> искореженное алюминиевое шасси от старого лампового радиоприемника, кафельная плитка, рукоятка лежащего под водой пистолета-пулемета „Томпсон“, <…> колючая проволока, толстая ржавая пружина от автомобильного амортизатора».
«Немного погодя я увидел под кустами два трупа. Точнее, зловонные скелеты в полуистлевшем темном немецком обмундировании — танкисты. И дальше на заросших тропинках этого глухого, чащобного леса мне то и дело попадались проржавевшие винтовки и автоматы с вынутыми затворами, испятнанные кровью грязно-рыжие бинты и вата, брошенные ящики и пачки с патронами, пустые консервные банки и обрывки бумаг, фрицевские походные ранцы с рыжеватым верхом из телячьих шкур и солдатские каски».
Первая цитата — из книги Евгения Цымбала «Рождение „Сталкера“. Попытка реконструкции». Работавший ассистентом Тарковского режиссер вспоминает, какие именно предметы и в какой последовательности запечатлела камера под водой канала. Вторая — из «Момента истины»; это то, что Таманцев видит, заходя в лес.
Тарковский, безусловно, читал «Момент истины» Богомолова как книгу хорошо знакомого ему автора; страшное болото, через которое пробирается юный разведчик Иван в его экранизации дебютной повести писателя, — прообраз Зоны из «Сталкера».
И Богомолов, и Тарковский показывают практически одну и ту же постапокалиптическую территорию, по которой прокатилась то ли инопланетная экскурсия, то ли война — неважно (кстати, «Пикник на обочине», по которому поставлен «Сталкер», вышел почти одновременно с «Моментом истины», всего парой лет раньше, в 1972-м). Топографию обеих территорий — и леса, и Зоны — размечают упокоенные и неупокоенные покойники, будь то немцы или сталкеры, вокруг обитают человеческие обрубки, будь то мутанты или военные инвалиды. Обе кишат ловушками, будь то «ведьмин студень» или противопехотные мины, обойти которые может только прожженный боец. У Стругацких по Зоне бродят ожившие покойники. А у Богомолова — польские аковцы, литовские повстанцы, дезертиры, власовцы, немцы-окруженцы и прочие «пришельцы». Но от них герои просто отмахиваются на пути к своей цели. У Стругацких эта цель — шар, исполняющий желания, у Богомолова — не просто поимка трех упырей, выходящих со своим центром на контакт (тоже научно-фантастическая терминология), а победа, до которой вряд ли кто-то из героев доживет.
Кто же такие Алёхин, Таманцев и Блинов? Контрразведчики, чистильщики? Или просто-напросто, как и мой дедушка, сталкеры великой войны?
Купите билеты на этот фильм на Кинопоиске
Вернем до 50% баллами Плюса за покупку билетов с Яндекс Пэй. Акция до 31.12.25, условия.
