Гаспар Ноэ: «Я самый нормальный из всех»

— Вы только что представили со сцены «Вихрь». Какие у вас пока впечатления?

— Картинка хорошая, звук хороший, зал полный. Надеюсь, все будут плакать.

— Это довольно нетипичный для вас фильм — такой же радикальный, как предыдущие, но куда более тихий и нежный. Это потому что сюжет такой или вы с возрастом стали мягче?

— Я сделал «Вихрь» больше двух лет назад, во время последнего ковидного карантина. У меня не было идеи для фильма, но были проблемы с деньгами. И мой постоянный продюсер спросил, не хочу ли я снять что-нибудь, пока улицы пусты и все должны сидеть по домам. Чтобы это было два-три актера в одних декорациях. И я предложил такую историю: пожилая дама, которая теряет разум; муж, у которого проблемы с сердцем; и сын-джанки, который о них заботится. Это была понятная мне ситуация, потому что у моей мамы был Альцгеймер, и это было чрезвычайно драматично, своего рода психологический хоррор. Я решил снимать его по возможности как документальное кино, не давать актерам текст. В то же время это и триллер, и мелодрама.

Пока мама была жива, я очень много плакал, и отец тоже, и сестра. Фильм сложился быстро и был довольно простым в производстве, и я сказал себе: смотри-ка, он может тронуть людей. Потому что это чрезвычайно распространенный случай — кто-то из родителей, или бабушка, или дедушка с деменцией. А фильмов на эту тему немного. А хороших и того меньше. Так что я доволен результатом: фильм готовит людей к ситуации, которая может однажды приключиться в их жизни, когда кто-то из близких сходит с ума.

— Вы много думаете о старости, о смерти?

— То есть у вас после пережитого пять лет назад есть ощущение, что вы родились заново?

— У меня есть ощущение второго шанса, и я отдельно доволен тем, что не стал дебилом. Потому что мне сказали, что у меня было 50% вероятности умереть и еще 35% — получить какое-то поражение мозга, речи и так далее. Так что мне чрезвычайно повезло, и надо этим пользоваться и продолжать радоваться жизни. Я стал гораздо спокойнее. Например, люди теперь меня бесят гораздо меньше. Иногда нужно сердиться, но вообще мои отношения с реальностью стали более спокойными и счастливыми.

— Дарио Ардженто, сыгравший в «Вихре», — он какой в жизни?

— Смешной, очень смешной. Я ему звонил на днях. Говорю, я в Москве, и он такой: о, я там два раза был, обожаю Москву!

— А вы прямо созваниваетесь?

— Да, мы дружим. Где-то раз в три недели связываемся по телефону или с видео: привет, привет, как дела?

— Интересно, что режиссеры, которые снимают самые жуткие фильмы, в жизни дико спокойные и, что называется, нормальные.

— Да, Кроненберг, например.

— Вы пересматриваете свои фильмы?

— Не особенно. Когда пересматриваешь свои фильмы, всегда видишь огрехи, которые хочется исправить. Тут звук плохо сведен, надо было перезаписать, тут плохая цветокоррекция и синий слишком синий. Если я не видел фильм 10–12 лет, это может быть интересно. В противном случае я обычно захожу на первые пять минут, чтобы оценить качество показа, и, может быть, на финальные две-три минуты. Но в целом мне интереснее ходить на чужие фильмы, чем на свои собственные.

— Несколько лет назад вы показали «Необратимость» в «нормальном» порядке — от начала к концу. Кажется, не слишком хорошо сработало?

— Нет, почему? «Необратимость» когда-то была очень успешной, потому что люди были шокированы. Моника Беллуччи тогда была еще более молодой и красивой, «самый жестокий фильм года» и все такое прочее. Двадцать лет спустя меня попросили проверить мастер-копию фильма, и я подумал, что, раз уж материал снова оказался у меня на руках, будет забавно перемонтировать эпизоды в хронологическом порядке и посмотреть, как это будет работать. Когда я это сделал, вышло гораздо лучше, чем я ожидал. Поначалу я думал, что можно предложить этот вариант для blu-ray и DVD-издания. А когда увидел результат, решил, что можно его показать на фестивале и даже выпустить в прокат. В некоторых странах — в России, в Японии, во Франции — он вышел в кино как новый фильм.

Я рад, что кто-то пошел на эту альтернативную версию. Другое дело, что это было сразу после одного из карантинов, и люди еще не ходили в кино, так что особого успеха не было, но у фильма есть DCP, его можно показывать на широком экране. Лично мне кажется интересным не выбирать одну или другую версию, а посмотреть обе. Нет другого такого фильма, который можно было бы смотреть от начала к концу, и наоборот, и он бы работал и так, и так. Какие-то вещи лучше выглядят в одном монтаже, какие-то — в другом. Большинство предпочитает оригинальную версию, более сложную, и я тоже, но это хорошее дополнение.

— Вы же не в первый раз в России?

— Нет, в первый! Я давно мечтал, и мне много раз предлагали приехать, дважды звали на ММКФ, но то работа, то еще что-то. Прокатчики «Вихря», компания Arthouse, приглашали меня, когда он выходил в кино, и я, конечно, хотел приехать. Но это был момент, когда иностранные карты перестали у вас работать, и я подумал: ну вот, я приеду, у меня проблемы со здоровьем, картой я платить не смогу, страховки у меня нет… В общем, отказался, но мне всегда хотелось открыть для себя эту страну, Москву, Санкт-Петербург. Всему свое время, и вот я здесь.

— Однако ваши пластиковые карты по-прежнему не работают.

— Мне объяснили, как без них обходиться: наличные и так далее. В западном мире ты привыкаешь платить за все картой и не иметь дела с наличными, но остались еще некоторые страны, где это не так. В Аргентине, например, наличные в ходу. Но, когда я там был в последний раз, деньги настолько обесценились, что за 100 долларов ты получаешь пачку купюр размером с кирпич и потом ходишь с ними… Везде по-разному, в общем.

— Вы же следите за новостями?

— Я приехал в Россию, потому что чувствую связь с русским кинематографом. Это странное дело. Я, например, обожаю японское кино и однажды отправился посмотреть, что это за страна, в итоге даже сделал там фильм. Или вот Дания — я там никогда не был, но я так люблю фильмы Николаса Виндинга Рефна, что поеду, если пригласят. А есть, скажем, такая страна, как Китай, чье кино оставляет меня равнодушным, и меня никогда в жизни туда не тянуло. Я не видел ни одного фильма про Пекин, после которого мне захотелось бы в Пекин. Но есть много фильмов из России и более старых, из Советского Союза, которые меня восхищают. Я отдаю себе отчет в том, что Россия сильно изменилась. Идея России, которая живет у меня в голове, — это 1960-е, 1970-е годы. А сегодняшнюю Россию я представляю, может быть, по фильмам Звягинцева, который очень популярен во Франции.

— Это я все понимаю, но в момент, когда многие Россию бойкотируют, ваш визит выглядит как жест.

— Нет, это не жест. У меня есть аргентинское гражданство, так что я мог приехать без визы, и у меня есть знакомые в Москве. Государство и его политика — одно дело, люди — другое. Я приехал встретиться с синефилами. Я помню, когда я рос в Аргентине и потом во Франции, кино помогало мне жить. Не нужно приписывать мне намерения, которых у меня нет.

— Вы встретились с Сокуровым, насколько я понял?

— Да, я его большой поклонник, и мне сказали, что он готов со мной встретиться в Санкт-Петербурге. Он был очень, очень дружелюбным.

— Он смотрел ваши фильмы?

— Да… Знаете, в художниках из России, из бывшего советского блока, есть что-то такое теплое, душевное. Я с Сокуровым себя чувствовал очень комфортно, хотя мы вроде из разных миров, и мы обсуждали, например, фильмы, которые я смотрел с отцом в детстве — Калатозова, «Иди и смотри» Элема Климова. Вам какие нравятся режиссеры российские?

— Не из классики? Не знаю. Балабанов, наверное.

— Мне очень понравился «Груз 200». Все мне говорят про другой его фильм, по-английски называется Brother. Я еще не видел, но мне дали DVD. Пару лет назад мне понравился русский фильм «Герда».

— А, помню. Про девушку.

— Да, которая работает в стриптизе.

— Вы, кстати, знаете, что некоторые ваши фильмы теперь вряд ли можно показать публично в Москве? 

Фото: Ксения Угольникова для Arthouse