22 октября на экраны выходит «Доктор Лиза» — биографическая драма о жизни Елизаветы Глинки, одной из самых известных благотворительниц в России. Лиза Сурганова поговорила с исполнительницей главной роли Чулпан Хаматовой о том, почему знакомство с Доктором Лизой и помогало, и мешало ей в работе над образом, какие собственные переживания ей было важно отразить в этом фильме и почему в нем почти не поднимается тема отношений власти и благотворительности. А также о том, почему сериал «Зулейха открывает глаза» вызвал такую острую реакцию у зрителей.
Фильм «Доктор Лиза» рассказывает о коротком эпизоде из жизни главы фонда «Справедливая помощь» в 2012 году, о том, как Елизавета Глинка готовится к празднованию годовщины свадьбы, но в итоге проводит весь день, пытаясь найти обезболивающее для умирающей девочки, попутно занимаясь помощью другим людям. По сюжету к ней отправляют следователя (Андрей Бурковский), который должен уличить ее в нарушении закона, но, проведя целый день с Глинкой, он пересматривает свое отношение к ней и к своей жизни.
— Оксана Карас и другие создатели фильма сразу видели именно вас в роли Доктора Лизы из-за схожего бэкграунда (Чулпан Хаматова — соучредительница фонда «Подари жизнь», помогающего детям с онкологическими заболеваниями). Почему вы долго не соглашались на роль и почему все-таки решились? Помимо какого-то актерского вызова, чем для вас стал этот фильм?
— У меня как раз вызывало много сомнений и вопросов, что человек из благотворительности будет играть другого человека из этой области. С одной стороны, понятно, что есть много вещей, которые я знаю немного лучше людей, которые не посвящены в проблемы нашего сектора. А с другой стороны, я думала, что, может быть, другая актриса может привнести что-то новое, чего я, например, могу не заметить из-за того, что я чересчур сильно погружена в это. Но самое главное опасение было в том, что тема помощи другим людям со стороны всегда выглядит как то, что человек совершает добрые поступки, а изнутри мы все это воспринимаем как то, что человек делает свое дело. Я очень боялась, что это сведется к идее: добрые дела добрыми руками. Поэтому я не могла сразу сказать «да», слишком велика была ответственность.
Конечно, у меня был азарт, кроме такого прямого актерского вызова, сыграть конкретного человека, которого я знала, которого помнят и знают очень многие, а также показать, что помощь другим людям делает тебя совершенно счастливым человеком, это практически как наркотик. У тебя повышается адреналин; да, ты проклинаешь этот мир, потому что он настолько несправедлив, но ты уважаешь себя и начинаешь себя больше любить. И мне хотелось, чтобы это счастье почувствовали и зрители.
— В фильме вашу героиню спрашивают, почему она занимается помощью другим, а она отвечает смеясь, что она эгоистка. И понятно, что, с одной стороны, это ироничный ответ, но, мне кажется, то счастье, о котором вы говорите, в каком-то смысле и правда эгоистичное чувство, однако в нем нет ничего стыдного. Разные люди от разных вещей получают адреналин.
— Да. И это на самом деле реальная реплика из ее интервью. Но, конечно, она прикрывалась этим [ответом]. Ну, как-то смешно объяснять такое взрослым людям, ни один нормальный человек не пройдет мимо умирающего ребенка.
— Ну, многие люди как раз пройдут мимо, если мы не говорим про буквальную ситуацию, конечно.
— Это не люди, мне кажется. Это какие-то инопланетяне, засланные специально на нашу Землю, чтобы был какой-то баланс.
— У вас были какие-то принципиальные пожелания к сценарию и к образу Доктора Лизы?
— Мне очень хотелось, чтобы она была достоверной и живой. В фильме она за день совершает огромное количество серьезных поступков, и мне хотелось, чтобы все они рождались не из того, что ее ведет какая-то рука ангела, а возникали здесь и сейчас. Кроме Павелецкого вокзала, на который она железно ездила по средам [кормить и оказывать медицинскую помощь бездомным людям], все остальные поступки рождаются спонтанно. Это пульсирующая душа, которая откликается на все просьбы о помощи или просто решает, что надо влезть и изменить ситуацию. За всеми нами, людьми из благотворительного сектора, водится такой грешок — все время надо влезть немножко больше, чем нас просят. И мне хотелось, чтобы в сценарии была показана разнополярность Лизы: тут она сильная, тут слабая, тут умная, тут глупая, тут уверенная, тут растерянная.
— Как вы сами работали над образом? Все-таки это очень нестандартная задача — изображать человека, который еще недавно жил и с которым так много людей были знакомы, вы в их числе. Это мешало вам или, наоборот, помогало?
— Мешало, конечно. Это очень большая ответственность, и она загоняла меня в рамки, которые блокировали мои творческие импульсы, включая импровизацию. А с другой стороны, помогало, потому что для меня не было этого нимба над ее головой. Я знала живого человека, яростно влюбленного в жизнь. Я знала, что у нее, как у живого человека, есть положительные черты характера, а есть чудовищные.
При этом играть конкретного человека я не собиралась. Я сразу решила, что это будет некий набросок, что погружаться детально в эту роль, как обычно делают актеры (да и я сама), когда ты отслеживаешь, рассматриваешь, какие жесты, какой тембр, где был центр тяжести [этого человека], я не хочу. Я хотела, чтобы фильм был намного шире темы, чтобы нутро Лизы было намного важнее в нем, чем создание ее копии.
— Сколько своего вы в эту роль привнесли? Я думаю, что вы тоже сталкивались со многими похожими ситуациями, с похожими эмоциями.
Я надеюсь, 50 на 50, но не могу это гарантировать. (Смеется.) Я вообще не понимаю, зачем заниматься этой профессией, если ты не высказываешь себя, свои мысли, свою боль, свои раны. Мне кажется, счастье этой профессии именно в том, что тебе не надо ходить к психотерапевту, потому что ты можешь высказаться за счет другого человека.
— А какую вашу боль вы хотели высказать в этом фильме?
— Там в какую сцену ни ткни, есть какие-то пересекающиеся с моей жизнью проблемы. Обезболивание — проблема. От меня уходило достаточно много детей (подопечных фонда «Подари жизнь». — Прим. ред.), которых ты уже полюбил, некоторые из которых даже стали частью семьи. И вот ты сидишь с ним рядом, понимаешь, что он уходит. Это ночью в основном почему-то все происходит.
Вот вроде кажется, что, когда ты занимаешься благотворительностью, ты должен выходить и яростно призывать всех помогать, быть сильным, воодушевлять людей. А на самом деле что такое пережить уход ребенка, который очень много для тебя значил? Ты просыпаешься в холодном поту и вспоминаешь эту ночь, как ты лежал рядом… У меня была одна девочка, она меня называла Чулочек, ей категорически не нравилось мое имя. И вот она уходила уже, лежала и мяла мне нос просто, это ее успокаивало. И вот так дотронешься ночью сама до носа, и все это нахлынет, лежишь и рыдаешь в подушку. Конечно, разговаривать про это вот так невозможно, это можно только в художественном произведении высказать.
— В книге «Время колоть лед», которую вы написали вместе с журналисткой Катериной Гордеевой, вы тоже много про это говорите.
— Да, эта книга специально задумывалась как посвящение нашей работе в фонде. Очень многие люди не знают, из чего складывается работа в благотворительном секторе. Снаружи всем кажется, что «Подари жизнь» — это мощный фонд, и мы уже превратились в такого слона, который держит землю, у нас четыре большие и толстые ноги. А на самом деле это вообще не так, и нам каждый день, чтобы продолжать помогать детям, нужно делать огромное количество усилий, до сих пор взбивать лягушачьими лапками это молоко, чтобы оно превратилось в масло. Наша главная цель — чтобы каждый ребенок, живущий в нашей стране, мог получить самое достойное лечение. В это входит все: доступность лекарственных препаратов, оборудования, клиники и обучение врачей. Поэтому, если каждый, кто прочтет это интервью, присоединится к нашему делу помощи детям и подпишется на ежемесячное автоматическое списание любого пожертвования в пользу нашего фонда, я буду очень счастлива и благодарна.
— У меня при просмотре фильма возникло ощущение некоторой сказочности, что, несмотря на то что нам показывают много реальных проблем и реальных людей, очень тяжелые, грустные моменты, смерть, все это в итоге выруливает в хорошую историю с хорошим концом. И как будто за счет интонации серьезность проблем несколько снижается.
— Мне кажется, ничего хорошего в конце нет. Вопрос там поднимается очень глубокий: делая добро одному человеку, Лиза разрушила жизнь другого. Никакого там хеппи-энда нет, это, наоборот, большой вопросительный знак. И я на него не знаю ответа, и никто не знает — как найти баланс? Счастье одного забирает счастье другого.
— Важная часть работы благотворительных фондов и работы Доктора Лизы в частности — это сложные отношения с властью, которая помогает, но взамен начинает требовать своего. И, тем не менее, эта тема в фильме проговаривается достаточно вскользь. Не было ли у вас потребности про это там поговорить, показать эту часть жизни публичных благотворителей, на что они вынуждены идти? Для вас ведь это тоже болезненный вопрос.
— Ну, тогда это было бы социальное кино, а мне этого совершенно не хотелось. Там и так достаточно внятно высказана проблема, что государство на сегодняшний день ни во что не ставит обезболивание своего гражданина, будь то ребенок или взрослый. Так устроены законы, что тебе больно, и сам как-то живи с этой болью. А если мы говорим про отношения благотворительности и власти, это такая большая тема, прямо отдельный фильм надо снимать. Это ведь еще и реакция общества на эти отношения.
— Тоже очень острая в случае с Доктором Лизой.
— Да, чрезвычайно острая, которая говорит и об обществе тоже, причем о самом лучшем срезе этого общества, об интеллигенции, со стороны которой шла самая большая волна агрессии (в 2014 году Елизавета Глинка столкнулась с общественной критикой из-за того, что организовывала при помощи государства гуманитарную помощь семьям, пострадавшим в конфликте на юго-востоке Украины. — Прим. ред.). И говорить о том, почему этим людям надо было оттоптаться на Лизе… Они говорят, безусловно, правильные вещи, и с властью дружить нельзя ни под каким соусом, ни с какой властью дружить нельзя, потому что нормальное государство должно работать само по себе, без дружбы. Должны быть так устроены законы и выстроена система, что тебе не надо быть в хороших, приятельских — да в любых отношениях — ни с каким представителем власти.
Но эти люди не правы абсолютно в ситуации сегодняшнего дня, когда Лиза делала выбор в пользу детей на Донбассе, семей, у которых не было шансов там выжить и которых она видела своими глазами. Значит, их надо было вывозить, а вывозить без помощи государства невозможно, поэтому она обратилась за помощью, и дальше начался этот камнепад. Я понимаю этих людей, им нужно от отчаяния сублимировать свою правоту злобой и агрессией, потому что невозможно просто пройти и промолчать. Понятно, что в самой этой дружбе есть нарушение той гармонии, которая выстроена в их головах, представления, как должны выглядеть государство и помощь от государства.
Но показывать это в картине «Доктор Лиза» не было задачи. Сценаристы специально выбрали 2012 год [до событий на Донбассе]. 2012 год — и в моей жизни то же самое произошло (Чулпан Хаматову активно критиковали за то, что она записала ролик в поддержку Владимира Путина перед выборами 2012 года. — Прим. ред.). Это начало новой эры нетерпимости. И то, во что за восемь лет это превратилось, — это общенациональная беда.
— Не переживаете ли вы, что сейчас, после выхода этого фильма, начнется новая волна обсуждения Доктора Лизы и вашей деятельности и в том числе того, что в фильме практически обошли тему отношений с властью? Или вы уже пережили это, стали спокойнее относиться?
— Конечно, начнется. Пережить это нельзя, и я, давая каждое интервью, думаю: «Боже, сейчас опять из него вынут слова [условно] «зеленый горошек», и «зеленый» будет кого-то провоцировать на какие-то мысли. Я понимаю, что сейчас опять все это всплывет, всколыхнется, налепится на вентиляторы и дальше будет летать. У нас вообще нет культуры полемики, от слова «совсем», и все будут высказываться как умеют. Увы, это так.
Ну, и есть второй вариант — не жить, не заниматься профессией, не заниматься благотворительностью, ничего не делать, уйти в лес и сидеть там. Я выбрала другой — жить, заниматься публичной профессией, заниматься благотворительным фондом, именно так, внятно и громко. Значит, у этого есть своя побочка.
И да, наверное, я стала спокойнее. По крайней мере, пройдя тот кризис, я понимаю, что это нормальная реакция, это данность. Тем более что на самом деле откуда придет новая волна агрессии — большой вопрос, нельзя предсказать, какие вещи ее вызовут. Вот недавно вышел фильм «Зулейха открывает глаза», и она пришла опять.
— Почему, как вы думаете, он вызвал такую острую реакцию?
— На самом деле я ждала реакции от прогрессивной части общества, которая бы сказала: ой, что это вы за сказку нам показали про ГУЛАГ? А оказалось, что все пришло с другой стороны. Это отчаяние, видимо. Люди рисуют себе картины какой-то правильной жизни, которая была при сильной руке, хотя куда уж сильнее рука на сегодняшний день, непонятно. Когда везде был порядок и все якобы было хорошо, и как вы можете порочить тот порядок жизни, который был настолько эффективен и велик? У меня больше нет объяснений. Ну и, конечно, глобальная проблема — это отсутствие знаний.
— Почему тема сталинских репрессий настолько болезненна для нас до сих пор?
— Мне кажется огромной ошибкой со стороны и Горбачева, и Ельцина было отсутствие у нас нашего Нюрнбергского процесса. Говорить о том, что половина нации — жертвы, а половина — палачи, и это все скажется на их потомках, поэтому давайте не будем соваться в это болото, — это огромная ошибка. Нужно было поставить точку над «i» и всем следующим поколениям дать внятную позицию, что это был геноцид собственного народа. Этого не было сделано.
— Напоследок хочу все-таки вернуться к фильму «Доктор Лиза». Какой реакции вы бы на него хотели, чтобы что произошло?
— Чтобы зритель вышел с ощущением, что он может изменить мир и что помогать — это легко и приятно. После премьеры огромное количество незнакомых людей подходили ко мне и говорили: «Можно вас обнять? Так хочется обниматься после этого фильма». Мне кажется, это уже победа. (Смеется.)