Сегодня Евгению Леонову исполнилось бы 100 лет. В эту памятную дату Василий Степанов вспоминает великого комика и трагика, без которого бы не было шедевров Данелии, мультика про Винни Пуха да и первого издания «Хоббита» на русском.
Он был истинным актером. С даром природным, уникальным, да к тому же гармонично уместившимся в неказистые формы уникальной человеческой натуры. Он был прост, как и всякая большая тайна. В позднем СССР и уже потом дети узнавали его по голосу. Понятно, Винни Пух Заходера и Хитрука. А еще рассказчик из беломорских мультфильмов Леонида Носырева по сказкам Степана Писахова и Бориса Шергина — про медведя, про морожены песни, про Перепилиху и мистера Проньку. Сценарии писал автор «Самой легкой лодки в мире» Юрий Коваль, а авторская манера Носырева и голос Леонова создавали на экране чистое чудо Русского Севера. Оторвавшись от телевизора, дети брали в руки советское издание «Хоббита», оформленное художником Михаилом Беломлинским. Тот срисовал с Леонова главного героя — Бильбо Бэггинса, отважного круглоголового полурослика, покончившего с домоседством и отважно высунувшего нос в большой и страшный мир. На одной из кинопремьер в Ленинграде художник подарил книгу своей модели, и картинки Леонову, судя по всему, страшно понравились. Он даже прочитал отрывок из «Хоббита» в новогодней телепередаче.
Леонов, кажется, любил обращаться именно к детям. По крайней мере, и сегодня в сети несложно выловить выступления актера, скажем, для телепередачи «Будильник» — воскресного утреннего шоу для детей. Любил, наверное, и Новый год. Хотя в «Снежной сказке» (за пару лет до прорыва в «Полосатом рейсе») сыграл Год Старый, комично не желающий уступать место Новому. Его героя, который идет на самые разные хитрости, лишь бы не уйти со своего поста, цензура уличила в сходстве с Никитой Хрущёвым, так что мрачной сказке дали четвертую прокатную категорию, что фактически было равнозначно полке. Стоит сказать, что сказка и сегодня не потеряла своей свежести.
Цветущий колобок
Свою фактуру сам Леонов оценивал довольно безжалостно: «Нарисовал шар или колобок, посередине нос картошкой и лохматые брови — кто такой? Леонов!» На вопрос о том, почему он стал комиком, частенько отшучивался: «Наверное, потому, что у меня круглое лицо». Кино же сперва увидело в нем комичного эпизодника (вы посмотрите, как он хорош в роли цветущего милиционера Сердюкова в оттепельной комедии «Улица полна неожиданностей»). А затем стремительно переквалифицировало в блестящего эксцентрика. Настоящая слава обрушилась после выхода «Полосатого рейса» (1961). Там Леонов сыграл буфетчика, поневоле ставшего укротителем тигров.
Так начались для него 1960-е, которые помогли найти баланс между смешным и трагическим (у Фетина в «Донской повести» роль казака Якова открыла в Леонове новое восхитительное измерение и какую-то особую глубину) и заложили основы ключевого, на всю оставшуюся жизнь, партнерства с Георгием Данелией. В 1965-м вышла в прокат, а затем была с него снята комедия «Тридцать три», где эксцентрик с больным зубом превратился в эталонного землянина, уютного, понятного, своего в доску для каждого советского человека. «Не герой, а настоящий», — сказал о Леонове Михаил Шолохов после просмотра «Донской повести». Кажется, это определение идеально подходит почти ко всем леоновским персонажам. Об удивительной органике говорил и Данелия: «Леонов — поразительный актер. Что бы он ни делал, всегда прощаешь его героя. Даже когда тот абсолютный мерзавец».
Впрочем, этих самых «мерзавцев» он, кажется, никогда не играл. Да, были комичные тираны, как у Марка Захарова в «Обыкновенном чуде», были прохиндеи и чатлане, были самодуры, как в «Слезы капали» (1982). Эта странная сказка Данелии в свое время была плохо принята и публикой, и критикой: уставший от жизни Кай, которого осколок зеркала превратил из привычного всем добряка в душного тролля, не слишком радостное зрелище, а от фильмов Данелии обычно ждешь выдоха, чего-то светлого и утешительно-обнадеживающего. Мол, жизнь продолжается.
За это утешение волшебным образом чаще всего отвечали именно персонажи Леонова. Даже трикстеры по сценарию в его интерпретации превращались скорее в волшебных помощников, способных смириться с горестной жизнью или перевернуть ситуацию.
В «Афоне» он создавал атмосферу в холостяцкой берлоге Куравлёва и уютно спал в ванне; в «Осеннем марафоне» пришивал оторванные рукава к куртке и, откровенно спаивая соседей, давал герою Басилашвили возможность выпустить пар; в «Мимино» летел на волжскую рыбалку и по дороге устраивал пилоту Мизандари судьбу. Вахтанг Кикабидзе после «Мимино» говорил о Леонове, сыгравшем «того самого Волохова», так: «Он был очень теплый, как Чебурашка». Эту магию «обыкновенного чуда» ощущали по обе стороны экрана.
Обыкновенное чудо
Он и в актеры попал как по волшебству. Показательно не состоявшемуся. Одну и ту же историю Леонов рассказывает то в одном, то в другом интервью. Один режиссер искал у них в школе мальчика потолще. И никого толще и смешнее Жени Леонова не нашел. Тогда, впрочем, дебют не состоялся, а ощущение возможности чуда никуда не делось. И, учась в военные годы в авиационном техникуме, зная, что никаким технарем он никогда не будет, Леонов набрел на театральную студию. Читал Маяковского — не приняли, но много смеялись. А уже после была Московская драматическая студия, которую возглавлял Андрей Гончаров. Что это — упорство или судьба?
Ощущение обыкновенности, какого-то не нуждающегося в доказательствах сродства, помноженное на извечное ожидание от Леонова чего-то вроде чуда, кажется, довольно сильно досаждало актеру по жизни. Говорят, что прохожие на улице могли запросто подойти, чтобы потрепать его, как трут на счастье смеющегося Будду. После роли обаятельного рецидивиста Доцента в «Джентльменах удачи» Леонову как-то прислали образ Богородицы, вырезанный заключенными. На обороте оклада значилось: «Доценту от братвы».
К нему привыкли, для зрителя он стал домашним, первым по необходимости человеком в повседневной жизни. Но за этим фасадом узнаваемости ожидаемо скрывались драма, надрыв, как в драматическом актере Бубенцове из трагикомедии «О бедном гусаре замолвите слово». Леонов обожал серьезную драматургию, мечтал сыграть короля Лира (в кино роли отцов для него, пожалуй, ключевые) и даже Отелло, хотя трудновато, конечно, было бы признать в нем ревнивого мавра. Судя по воспоминаниям людей, которые с ним работали, Леонов-человек разительно отличался от Леонова-персонажа. Актер не терпел амикошонства, предпочитая семейный круг и почти затворническую жизнь. Народная любовь требовала колоссальной отдачи и была для Леонова ношей, которую он нес не только с достоинством, но и с ощутимым трудом. В своих поздних интервью актер, говоря о популярности, отшучивается, рассказывая, как был в ходоках от коллег по театру и кино, выступая то просителем, то защитником: «То я хожу просить за Никулина, то Никулин за меня».
Довольно быстро это подспудно накапливающееся ощущение драматической недовоплощенности стало частью метода и ДНК его героев.
Он часто играл людей маленьких, но щедро к себе располагающих, стабильных, но неисчерпаемых, привлекающих, но в то же время нереализованных.
Такой герой определенно еще скажет свое слово, еще пригодится. Как Иван Приходько из «Белорусского вокзала». С таким не страшно. На том же фундаменте и поразительный успех фильма «Премия». Сюжет правильной производственной драмы по пьесе Александра Гельмана растоплен одним леоновским образом человека, от которого ничего как будто не ждали — и вот надо же! Отказался от премии! Бригадир Потапов, такой понятный, простой и привычный, совершает поступок, о котором обычный зритель в зале может только мечтать. Он уходит в туман. Его вряд ли получится упрекнуть в прекраснодушии.
В этом Потапове мерещится что-то бахтинское. Шут и простак оказывается носителем горькой экзистенциальной истины, знания о человеке и человеческом, которое как возвышается, так и развращается. Тут достаточно вспомнить короля из «Обыкновенного чуда»: «по натуре добряк», но титул, власть, да и от генов никуда не денешь.
Всесоюзный папа
Его герои, может, и страдали от не очень-то удачной наследственности, но сами-то чаще всего были превосходными отцами. Не только в «Большой перемене» или в фантасмагории «Тридцать три», где Травкин, на которого свалилась нелепая слава, хочет только одного — вернуться домой, к жене и детям. Линия детства в его актерской биографии чувствуется с ходу. Он всегда словно усыновляет своих зрителей, как Андрей Григорьевич Сарафанов из пьесы Вампилова «Старший сын». В фильме Виталия Мельникова кларнетист средней руки, который всю жизнь пишет ораторию «Все люди — братья», трогательно принимает припозднившегося сына. Сюжет предполагает типичную комедию положений: какой чудак безоговорочно поверит случайному парню с улицы, назвавшемуся внебрачным сыном? Леонов играет роль так, что вопросы отпадают. Монолог о том, что человек не должен «зачерстветь, покрыться плесенью», Леонов произносит, отвернувшись, бормоча текст сквозь слезы: «Ну скажи, что ты мой сын…»
Каждый зритель становился для него «настоящим Сарафановым»: «Вы все мои дети, потому что я люблю вас, это главное».
Похожая ошибка «узнавания» и в «Мимино», где Вано принимает главного героя за сына погибшего боевого товарища. Единственное отступление от этого архетипического образа было в упоминавшемся выше отце семейства («Слезы капали»), от которого зрителю, привыкшему к теплому Леонову, впору было поежиться. Но и там сбрендивший строитель сохранял нежность к маленькой внучке. Словно инстинктивно. Не просто так автобиография актера называется «Письма сыну».
Внешне персонажи Леонова были скроены как будто просто. Но за этой кажущейся простотой — кропотливая работа, беспощадные до самоистязания сомнения. Этой работой Леонов жил до последнего своего дня, даже после того, как его вытащили с того света немецкие врачи (на гастролях в Германии он пережил клиническую смерть). 29 января 1994 года в «Ленкоме» должен был пройти знаменитый спектакль Марка Захарова «Поминальная молитва», где Леонов играл Тевье-молочника. Когда зрители уже собирались в фойе, к ним вышли администраторы: спектакль отменяется, у исполнителя главной роли оторвался тромб. Ушел не просто великий артист, а человек, который служил опорой, был членом семьи.
Особенно остро эта потеря ощущалась в растерянные 1990-е, когда его публика так страшно нуждалась в чем-то повыше закона и прочнее справедливости — в любви. Именно о ней Евгений Павлович говорил в 1992 году в интервью с Леонидом Парфёновым. Если бы перед камерой сидел кто-то другой, от несбыточных прописных истин можно было бы отмахнуться. Но с Винни Пухом, Андреем Сарафановым, Иваном Приходько или бригадиром Потаповым хочется поверить в любую утопию.
Автор: Василий Степанов
Фото: Джон Роналд Руэл Толкин. «Хоббит, или Туда и обратно», 1976 год © Издательство «Детская литература», «Мосфильм» / Legion-Media, «Союзмультфильм» / Legion-Media