Актер, сыгравший безымянного, но очень важного персонажа в финальном сезоне «Тьмы», рассказал КиноПоиску о работе над сериалом, восстановлении немецкой киноиндустрии и тоске по России.
Якоб Диль в сериале «Тьма» — тот самый Исток, который путешествует в разные эпохи в компании двух версий самого себя — молодой и старой (пожилого персонажа, кстати, играет Ганс Диль, реальный отец Якоба). «Тьма» — одно из редких появлений актера в немецкоязычном проекте: в последние годы его гораздо чаще можно увидеть в российском кино. Диль работал в театре с Кириллом Серебренниковым, снимался у Александра Миндадзе в фильме «Милый Ханс, дорогой Петр» и у Андрея Кончаловского в «Рае» и «Грехе». А еще он не только актер, но и композитор — сочиняет музыку, играет в собственной группе.
Ксения Реутова связалась с главным новичком «Тьмы» после выхода третьего сезона и расспросила о том, почему же его так тянет в Россию.
— Вы смотрели «Тьму» до того, как вас пригласили на роль?
— Нет. Я ничего не знал об этом сериале. Впервые услышал о «Тьме» от своего агента и только тогда посмотрел первые сезоны.
— Понравилось?
— Очень! Но у меня было мало времени, чтобы во всем разобраться. Когда меня позвали на роль, я как раз заканчивал работу в России. В Германию вернулся незадолго до того, как начались съемки «Тьмы». Поэтому я смотрел первые два сезона, в которых уже появляется игра с временными пластами, и параллельно читал сценарий третьего, в котором добавляется новый мир. Это был полный мэшап. Только сейчас, когда вышел третий сезон, я наконец-то сел и спокойно пересмотрел предыдущие. Потому что в первый раз я был просто не в состоянии это все осмыслить.


— Как создатели сериала Баран бо Одар и Янтье Фризе представили вам вашего героя? Как объяснили, в чем его суть?
— А они и не объяснили. Расписание было очень плотным. Когда шли съемки первых эпизодов, авторы все еще дописывали сценарий последних серий. Мы точно не знали, что случится с нашими персонажами, как они связаны между собой, к кому они ближе — к Адаму или к Еве. Но для тех сцен, которые мы играли, это было не так важно. Если твой герой должен в кадре кого-то убить, то с актерской точки зрения не имеет значения, работает он на Адама или на Еву.
— Два вопроса остались без ответа: почему вашему персонажу не дали имени и почему он, в отличие от других действующих лиц, путешествует во времени сразу в трех ипостасях — мальчика, взрослого мужчины и старика?
— Я думаю, вам надо задать эти вопросы создателям сериала. (Смеется.) Я не могу говорить за них. Для себя объясняю это так: мой герой вместе со своими ипостасями должен был проделать определенную работу для Евы. И эта работа включала в себя путешествия по разным мирам и разным временным отрезкам. Какие-то процессы они должны были остановить, какие-то — запустить. И не забывайте, что они включены в тот же цикл, что и остальные персонажи. Они тоже движутся по кругу. У них своя трагедия, и они, конечно, не только палачи, но и жертвы.
— Сложно вливаться в коллектив в третьем сезоне, когда основная команда уже сложилась?
— Нет. Меня приняли с распростертыми объятиями. И атмосфера на площадке приятно удивила. Эта группа проработала вместе столько месяцев, но было видно, что все люди, вовлеченные в проект, до сих получают от него огромное удовольствие.



— Скажите, у авторов сериала действительно был изначальный план на три сезона или это рекламный трюк? Неужели они сами идеально разбирались во всех линиях и держали все родственные связи в голове?
— Не думаю, что это трюк. С другой стороны, не уверен, что они с самого начала знали абсолютно все. Тут важно снова сделать оговорку: я не могу говорить за других людей, могу лишь выдвигать предположения. Вероятно, у них изначально была модель, конструкция всей системы. И в нее уже была заложена огромная драматургическая сила. Основные линии были очерчены, развитие всего сюжета — тоже. Но отдельные части оставались гибкими, их можно было поворачивать в разные стороны.
— Смотрите ли вы другие немецкоязычные сериалы?
— Смотрю. Из последнего — «Плохие банки». Это история об извращенном мире людей, которыми движет алчность. Все персонажи настоящие, им можно сопереживать, но они находятся в постоянном поиске острых ощущений, и им явно недостает эмпатии и морали. Завораживает и то, что весь их мир, по сути, нереален: он состоит из цифр, за которыми ничего нет — один домысел.
— А любимый у вас есть?
— «Острые козырьки». Но это британский сериал, не немецкий. (Смеется.) Я в целом люблю сюжеты о возвращении домой с войны. Столкновение двух реальностей, мирной и военной, всегда порождает драму. А тут еще и прекрасно описан Бирмингем — рабочий город, стоящий на пороге индустриализации; город, в котором люди, совсем как в военное время, не стоят ничего. Сценарий, режиссура, актерская игра, декорации здесь даже какие-то гипертрофированно совершенные, немного искусственные, что, конечно, работает на общий стиль, очень британский. Ну, и к тому же Киллиан Мёрфи и Том Харди — мои личные герои.
— В прошлом году вы побывали в Сочи на «Кинотавре» и даже приняли участие в спецпроекте КиноПоиска. Какие у вас остались впечатления от главного российского фестиваля? Иностранцев там обычно мало.
— Да, и это единственная вещь, о которой я сожалел. Когда ты единственный иностранец в какой-то монолитной среде, то временами бывает одиноко. Еще я хотел посмотреть побольше российского кино, но не смог этого сделать: фильмы на «Кинотавре» идут без перевода и без субтитров. Но я все понимаю. В каждой стране есть фестиваль, который нужен собственной индустрии, и «Кинотавр» в России выполняет именно эту миссию. В Сочи я тогда приехал не просто так. Я представлял ту самую картину, в которой снимался перед «Тьмой».

— Речь, вероятно, о фильме Веты Гераськиной «У нее другое имя». А можете о нем подробнее рассказать?
— Не уверен, что могу разглашать детали. Но это точно был один из лучших съемочных процессов в моей жизни. В проект меня пригласила Светлана Ходченкова. Она не только исполнила в фильме главную роль, но и выступила его продюсером. Мы с ней играем мужа и жену. Еще там есть замечательная молодая актриса Катя Федина. Это ее первый фильм, и я думаю, что у нее большое будущее в профессии. Ну, и сама Вета — невероятно талантливый режиссер. Она мне очень помогла. Я в этой помощи нуждался: дело в том, что это первая картина, в которой я играю на русском языке. А он для меня как арабский. Я слышу звуки, но не вполне понимаю их смысл. У меня, конечно, уже был опыт: я играл на английском, французском, итальянском. Но русский язык — это совершенно новые ощущения.
— Я как раз собиралась задать вам этот вопрос. Учитывая количество российских проектов в вашей фильмографии, вы рано или поздно должны были прийти к изучению русского.
— С этим связана любопытная история. В феврале я закончил дубляж фильма Веты Гераськиной (дублировал там самого себя) и полностью расчистил свое расписание на следующие четыре месяца. Я отложил всю работу ради курсов русского языка. И тут началась эпидемия коронавируса. Естественно, все отменилось. И теперь я думаю: ну что ж, по крайней мере, у меня есть одна картина, в которой я произношу часть реплик на русском.
— Вы снялись в двух фильмах Андрея Кончаловского — в «Рае» и «Грехе». Чувствуете ли вы себя теперь актером Кончаловского? Готовы ли вы сняться в третьем фильме, если будет такая возможность?
— В любое время. С «Грехом» примерно так и было. Кончаловский позвонил и спросил, хочу ли я сняться в еще одной его картине. И я не раздумывая ответил: «Да. Когда начинаем?» Он сказал: «В августе. Ок, тогда увидимся перед съемками. Пока». Потом мы, конечно, еще несколько раз встречались в Риме. Сначала он хотел проверить мой итальянский и убедиться в том, что я могу играть на другом языке. А потом я выступал спарринг-партнером для актеров, которые пробовались на роль Микеланджело.
— А зачем нужно было вас проверять? Насколько я помню, ваш герой в «Грехе» тоже родом из Германии.
— Да, но в то время, когда разворачивается действие фильма, он провел с Микеланджело минимум 10 лет. И он должен говорить по-итальянски, как человек, который давно там живет. А я владел языком, но не свободно. Его пришлось учить. Теперь у меня с итальянским намного лучше.


— Вернемся к России. Как вы вообще относитесь к тому, что вас так часто зовут сюда сниматься?
— Мне это очень нравится. Я счастлив, что у меня есть такая возможность. На самом деле все началось с музыки. Затем был театр, и только потом пришло кино. Моей первой работой в России был проект, который я делал вместе с композитором Сергеем Невским. Он познакомил меня с Кириллом Серебренниковым, когда тот ставил на сцене МХТ спектакль «Гамлет-машина» по пьесе Хайнера Мюллера. Я участвовал в нем и как актер, и как музыкант. Потом я также делал перформансы в Петербурге. И только после этого Александр Миндадзе утвердил меня на одну из главных ролей в фильме «Милый Ханс, дорогой Петр». Сейчас, когда я уже несколько месяцев не был в России, я ощущаю что-то вроде тоски по дому. Очень скучаю.
— Есть ли другие российские режиссеры, с которыми вы мечтаете поработать?
— Я бы с удовольствием снова поработал с Кириллом Серебренниковым. Еще с Константином Богомоловым, Наташей Меркуловой и Алексеем Чуповым, Александром Сокуровым, Андреем Звягинцевым, Андреем Анненским. Я открыт ко всем предложениям из России. У вас, например, есть молодое поколение режиссеров. Я пока не знаю их по именам, но, когда был в прошлом году на питчинге «Кинотавра», мне было очень интересно.
— Чем вы заменили курсы русского языка в карантине? И легко ли он вам дался?
— Легко, потому что я привык проводить время в одиночестве. Я занимался музыкой. У меня есть своя группа Taumel. Это немецкое слово, оно означает «шатание, пошатывание». То, как обычно ходит пьяный человек. Taumel — это мой дуэт с перкуссионистом Свеном Полькеттером. 25 сентября на всех платформах выйдет наш первый альбом, он будет называться «There Is No Time To Run Away From Here». Вот на это я и потратил время в карантине. С этой точки зрения хорошо быть и музыкантом, и актером. Я умею использовать длинные паузы между съемками.
— Кино- и сериальная индустрия в Германии уже оживает?
— Да, все возрождается, но очень медленно. Я слышал, например, что месяц назад закончились съемки режиссерского дебюта Даниэля Брюля. Это проект, над которым он работал вместе с писателем Даниэлем Кельманом. Они вынуждены были соблюдать все меры предосторожности. На площадке дежурил врач, вся группа сидела в карантине. Кажется, осенью меня ждет то же самое. В октябре я поеду на съемки, и пока план такой: на протяжении всего съемочного периода мы будем в строгой изоляции. Никаких контактов с посторонними, даже в супермаркет самому нельзя будет сходить. И перед съемками, вероятно, мы все должны будем отсидеть две недели в карантине.



— Четыре года назад вы сказали мне, что у вас нет конкуренции с братом Аугустом и что он не следит за вашими актерскими успехами. Это по-прежнему так?
— Нет, произошли изменения. Некоторые фильмы, полагаю, он видел. Но не так много. Вообще вам лучше спросить об этом у него. (Смеется.) Это не так важно на самом деле, я тоже не все картины с его участием смотрю. Это нормально. Чтобы поддерживать отношения, нам необязательно следить за работами друг друга.
— Неужели вы даже не обсуждаете кино?
— Как раз наоборот. Фильмы всегда были и остаются главной темой наших разговоров.
Автор: Ксения Реутова
Фото: Наталья Думко специально для КиноПоиска