«Я многим обязан Калатозову»: Клод Лелуш — о своих похождениях в СССР и кинолюбительской изобретательности на съемках «Мужчины и женщины»

— Начну с вопроса о реставрации «Мужчины и женщины». Что она для вас значит? Это акт признания фильма? Его новая жизнь?

— Реставрация — вещь замечательная и важная. Во-первых, она помогает фильму стать бессмертным. Ведь кинематограф изобрел бессмертие: великие актеры живы и останутся с нами навсегда.

Во-вторых, сегодняшние технологии позволяют улучшать старые фильмы настолько, что нас, режиссеров старшего поколения, это шокирует (над «Мужчиной и женщиной» работала лаборатория Éclair Classics, одна из старейших и самых авторитетных, Лелуш лично принимал участие в реставрации. — Прим. ред.). Когда мы реставрировали несколько моих фильмов, я смог фактически доделать их. Как можно этим не восхищаться? Поразительно, сколько средств сегодня доступно кинематографисту. Нужно пользоваться преимуществами технического прогресса.

Я еще не успел привыкнуть к возможностям, открытым цифровой камерой, а уже появился AI — по-настоящему революционное изобретение.

— Вы им пользуетесь?

— В работе над моим следующим фильмом — да, понемногу. Ну, это же просто идеальный помощник. Все знает, найдет любую информацию.

— Сценаристы боятся, что ИИ скоро их заменит. И актеры боятся. Помните голограммы вместо живых актеров в фильме «Конгресс»?

— Напрасно боятся! Искусственный интеллект — это знание, а инструмент художника — воображение, которое важнее знания. Нет такой машины, которая сможет заменить воображение, фантазию, мечту. Только художник способен выйти за пределы общего знания, в этом и заключается сила искусства.

— Вернемся к «Мужчине и женщине». Откуда, скажите, взялась эта история про Ленина, которую Эме рассказывает в машине Трентиньяну, — о том, что Владимир Ленин в молодости якобы работал курьером и развозил картины французского художника Жан-Габриэля Домерга?

— Ну, в то время все много говорили о России и о Ленине, хотя на самом деле мало кто понимал, кем он был. Это была скорее забавная деталь, маленький драматургический ход. Ничего принципиально важного.

— Но вы же как раз понимали? Вы ведь еще в молодости, будучи оператором-документалистом, приехали в СССР и сняли для французского телеканала на 16-миллиметровую камеру Bell & Howell подпольный фильм Quand le rideau se leve («Когда поднимается занавес»). Как это вообще получилось? Куда смотрел КГБ?

— Слушайте, когда нам 20 лет, возможно всё, потому что мы не думаем о последствиях. Я работал оператором-репортером. В новостях все тогда говорили про Америку и СССР — был разгар холодной войны. В 1957 году я съездил в США, снял там фильм (короткометражку USA en vrac. — Прим. ред.) и был страшно разочарован. Потому что обнаружил: эта Америка совсем не похожа на ту, что я видел в кино. Тогда я решил узнать, что происходит в России. И записался в поездку, организованную французскими коммунистами — только они могли ездить в СССР. И поехал в Москву.

Там скрытой камерой из-под пальто я снимал людей на улицах. И они были замечательные, великодушные, немного сумасшедшие. Они любили устраивать праздники, любили кино и литературу.

— Неужели вы не боялись, что вас поймают?

— Работа репортера предполагает риск. В моей жизни было много риска: Будапешт, Суэц, Вьетнам. Я любил риск. Снимать в СССР без разрешения, конечно же, было рискованно, но я хотел рискнуть.

А когда я вернулся в Париж, то позвонил в администрацию Каннского фестиваля и сказал им обязательно обратить внимание на этот фильм.

— Так это благодаря вам фильм попал в Канны?

— В некоторой степени. (Смеется.)

— А вы бы сегодня поехали в Россию?

— Почему бы и нет? Меня, конечно же, страшно огорчает все происходящее сегодня. Но я оптимист. Поскольку я верю в чудеса, то буду ждать чуда. Здесь как будто уже может помочь только чудо.

— Вы совмещали разные форматы съемки — 8, 16 и 35 мм. Залезали с 16-миллиметровой камерой в машину, снимая на ходу, мешали ч/б и цвет. Вы ощущали себя революционером? Насколько вообще новаторским фильм считался в свое время.

— Да у меня просто денег не было, поэтому я снимал подручными средствами, тем, что у меня было. Там вообще все «новаторство» из-за нехватки денег. Черно-белые съемки там только потому, что не хватило бюджета снять весь фильм в цвете. Длиннофокусные объективы я использовал, так как не было синхронной звуковой камеры, звук-то нужно было как-то записать.

— А как же «Форд»? Красный «Форд Мустанг» в фильме до сих пор приводят в киношколах как пример продакт-плейсмента.

— Да только денег никто из нас опять же не получил! Повторяю: всё от безденежья. Мне нужен был автомобиль, я обращался к разным французским компаниям, и все они мне отказали. А один приятель был дилером Ford, и вот он-то и дал мне «Мустанг». Это уже потом, после выхода фильма, «Мустанги» стали прекрасно продаваться по всему миру. А мне было важно, чтоб машина была заметной, ведь она персонаж фильма, герой в ней почти живет, в ней происходят все важные сцены. Именно в ней зарождается его чувство к героине, именно в ней меняется его жизнь. Ну и конечно, эта машина — сама по себе очень кинематографичный объект.

Я одновременно снимал художественный фильм и был репортером. Поэтому в фильме есть аромат правды. Поэтому он получился таким живым.

Кроме того, все думают, что он про любовь, а любовь — самая важная вещь на свете. Все самое плохое в мире делается ради того, чтобы быть любимыми. И самое хорошее — тоже. Хотя для меня это фильм не о красивой любви, а о возможности вернуться к жизни после катастрофы.

— То есть в душе вы остались репортером? Документалистом?

То есть можно сказать, что я снял один-единственный фильм 50 раз. И меня интересовало всегда примерно одно и то же.

— Если бы в роли Анн Готье все-таки снялась Роми Шнайдер, как вы хотели сначала, что фильм приобрел бы, а что потерял?

— Был бы другой фильм. Анук Эме — скромный, застенчивый человек. Она все держит внутри. А Роми Шнайдер, наоборот, гламур, больше внешнего сияния. Думаю, фильм с ней тоже получился бы интересным. Но Роми хотела сниматься только вместе с Аленом Делоном, и мне стало очевидно, что тогда у нас будет фильм со звездами, в которых зрителю сложно будет разглядеть просто мужчину и женщину.

Трентиньян действительно был известен, но держался скромно. И Анук Эме вела себя как обычная женщина. Никаких требований на площадке, ничего такого. На площадке вообще главными были дети. Все подстраивалось под них и крутилось вокруг них. Дети даже ставили сами некоторые сцены. То, что все так сложилось и в итоге выстрелило, я списываю на какую-то случившуюся в этот момент магию, чудо.

— Французские критики упрекали фильм в чрезмерной сентиментальности…

— Вообще-то, у нас была только одна плохая рецензия — в Cahiers du cinéma. Ну не любят они истории, которые хорошо заканчиваются. Молоток бьет только по тем гвоздям, которые торчат. Фильм прогремел, получил все возможные награды. Франсуа Трюффо пришел ко мне и сказал: «Это первый раз, когда фильм новой волны обошел весь мир и получил столько наград». А критики… Не буду критиковать критиков. Скажу так: я интересуюсь всем, что работает, а они — всем, что не работает.

— Теперь давайте поговорим о любви. Наш взгляд на нее сегодня сильно изменился, вы согласны?

— Еще как! Отношения между мужчиной и женщиной долгое время были самой удивительной и опасной игрой в мире, экстремальным спортом. Раньше люди рисковали. А сегодня как будто больше не хотят. Раньше заниматься сексом было событием. Сегодня это ни для кого не событие. В мире социальных сетей любовные истории возникают быстро. Знакомиться теперь легко, а раньше встреча с кем-то была почти чудом.

Я назвал бы их более удачной версией людей, чем мужчины. Они смелее. Они сложные. Мне интереснее в компании женщин. Я чувствую себя счастливее с женщинами. А мужчины остались детьми. И еще они лжецы и мошенники. Женщины как будто перестали им доверять. И больше не прощают. И они правы, поскольку мы, мужчины, ненадежны. Поэтому мужчины теперь боятся женщин. Боятся их требований, их обвинений. Все мои друзья, мужчины старшего поколения, ужасно напуганы. (Смеется.)

— Тем не менее «Мужчину и женщину» смотрят и сегодня.

— Ну, кое-что осталось неизменным: люди вроде как по-прежнему хотят быть с кем-то, и у них редко получается. Они ищут другого человека, но создают условия, в которых невозможно быть рядом. Объединяясь в пары, люди немедленно начинают строить тюрьму. Брак — идеальное преступление против любви. В этом фильм до сих пор актуален.

— Думаете, такой фильм, как «Мужчина и женщина», мог бы быть снят сегодня?

Автор: Инна Денисова

Фото: Jean-Marc CHARLES / Gamma-Rapho via Getty Images