Вечером 29 сентября пришли новости о смерти Юрия Чернавского — композитора, музыка которого определила самое модное звучание советских 1980-х. Его самая известная песня в кино — «Здравствуй, мальчик Бананан» из саундтрека к соловьевской «Ассе». Так же называется книга, которую в начале ноября выпустит издательство «Белое яблоко». Это искрометные мемуары Чернавского, где он среди прочего описывает свою работу с режиссером Георгием Юнгвальдом-Хилькевичем. Кинопоиск с разрешения издательства публикует отрывок из книги, посвященный музыкальному фильму «Сезон чудес».
О Юнгвальде-Хилькевиче
1984 год. Сведение моего альбома «Автоматический комплект» шло туго: замучили звонки. Притом все, как один, без всякого повода вроде: «Привет, Юран, ну как ты там?» Я уже злился и никак не мог сосредоточиться. Наконец, что-то начало получаться.
— Юр, трубку возьми, — всунула голову Таня, приоткрыв дверь. Я чертыхнулся.
Энергичный голос из Одессы:
— Юрий Александрович, вас беспокоит администратор Одесской киностудии. С вами хотел переговорить режиссер Георгий Юнгвальд-Хилькевич, — я молчал. — Юнгвальд-Хилькевич, режиссер «Трех мушкетеров», «Ах, водевиль...», «Опасных гастролей» — помните?
Эти фильмы я помнил, Юнгвальда-Хилькевича — нет.
— Конечно-конечно, — смутился я. — Как же… А что, собственно, произошло?
— У него какой-то вопрос к вам, скажите ваш адрес.
Я сказал адрес, положил трубку и выключил телефон. «Всё, — поклялся я, — надо или сводить альбом, или размагнитить его к чертям…»
На следующий день дверь в мою студию открылась, и на пороге возник худощавый человек, внешностью и манерами напоминавший польского короля Августа. Я предложил ему присесть в кресло и с любопытством приготовился слушать.
Король Август опустился в кресло и поинтересовался:
— Это вы придумали песенку «Мальчик Бананан»?
— Да вроде как, — сознался я. — А что? Проблемы какие или неприятности? Я лично вас не хотел обидеть…
Король Август рассмеялся в аккуратную бородку, протянул руку.
— Разрешите познакомиться, я кинорежиссер, меня зовут Юра Юнгвальд-Хилькевич… Мы вроде тезки, не правда ли?
Я был вынужден согласиться.
— Чем могу быть полезен?
Юра развернулся ко мне всем телом.
— Я начал новое кино, «Сезон чудес», и мне нужна модная музыка и много песен… Много.
— Что значит «много»?
— Песен десять–пятнадцать.
— И все про мальчика Бананана?
— Да про что угодно! Слова будет писать мой друг Лёня Дербенёв. Он про что хотите напишет, но в сюжете, конечно…
— А кто петь будет? — подумав, спросил я.
— Это ваше дело, мне интересная музыка нужна. У вас есть что-то интересное послушать?
— Нет. Для такого проекта нет, — я помолчал. — Но я мог бы попробовать записать демо. Сценарий есть?
— Вот и прекрасно, — встал Юра. Вытащил из кейса сценарий и листок с колонкой какого-то текста. Положил бумаги на стол.
— Здесь мой телефон и дербенёвский черновик песни про нарисованную белую дверь — это вроде как выход в другую ипостась. Дня три-четыре хватит?
После его ухода я наскоро перелистал сценарий. Я к тому времени перечитал много сценариев для голливудских фильмов, но сценарии, которые писали в России, я читать не умел. У нас всегда излагали через другое место… Говорят, что так было положено, чтобы до кинобоссов дошло. Пошатался по студии, подумал. Посмотрел текст, пытаясь понять, чего это там Дербенёв придумал… Не понял. Загрустил, включил клавиши, поставил на стойку микрофон, включил пульт, магнитофон. Пощупал гармонию, настроение и… напел мелодию под одни клавишные, на тарабарском языке, с начала и до конца, даже бридж придумал по ходу. Со мной такое иногда случалось.
Прослушал. Потом еще пару раз прослушал — к сожалению, добавить и менять было нечего. Мелодия шла как-то непредсказуемо даже для меня самого, но что-то в ней было теплое, откровенное. Мне нравилось. Даже пару слов напел в конце: «Эта белая, белая дверь», что, конечно, Лёниному тексту пока не соответствовало. А-а!.. Дай покажу, думаю. Не понравится — ну и слава богу. На том и закончим кинотворчество. Набираю Хилькевича. Долгие гудки, потом Юрин голос:
— Алё…
— Это Чернавский, песня про белую дверь готова, текст только нужно поправить.
Молчание…
— Алё! — теперь уже я алекаю.
— Юра, ты зачем издеваешься над уставшим человеком? — резко перешел он на «ты». — Я только от тебя приехал, в дверь только зашел… в белую…
— Так как передать демо-то? — обиделся я.
— Передай водителю, он будет у тебя минут через двадцать.
Часа через три звонок. Возбужденный Хилькевич:
— Юрасик! — я обалдел от такой непосредственности. — Это абсолютно гениально. Я вообще ничего не понял! Столько мюзиклов снимал, но сейчас в первый раз не мог угадать, куда пойдет мелодическая линия! А когда «эта белая, белая дверь» — это в том месте, где ты его и ждешь… Кайф. А я думал, что только я один гений, — в трубке отдавался звук Юриной работы мысли.
— А петь кто будет?
— Пугачёва, — шарахнул я наобум.
— Кто-о-о?!
Юра еще был не в курсе, что мы с Аллой уже давно потихоньку дружим.
— А кто режиссер-то? — допытывалась Алла.
Я взахлеб рассказывал, какой режиссер талантливый и оригинальный. Алла долго соображала про что-то свое.
— Ну, подъезжай, покажи, что придумал. Только недолго, у меня репетиция вечером.
Об Алле Борисовне
Мы с Пугачёвой нередко работали на гастролях в сборных концертах. Но лично знакомы не были. Первая наша встреча произошла на съемках новогоднего «Огонька» 1984 года, где я и Вова Матецкий снимали композицию «Робот» из альбома «Банановые острова».
— Ну-ка, Юрка… Щас мы им устроим нью-вэйв! — пихнул меня Володя локтем в бок.
Я ползал под клавишами с огромным вольтметром, позаимствованным у съемочной группы, а Матецкий эпилептически дергался, строил рожи и тыкал невпопад пальцем то в синтезатор, то себе в ухо, прикидываясь сумасшедшим роботом… Операторы давились от смеха. Фонограмма долбила как кузнечный молот. Окружающие народные артисты таращились на нас, шокированные до предела. Такого импортным телекамерам ЦТВ еще никогда не приходилось снимать на территории СССР… Режиссер был в восторге. Я ловил затылком ненавидящий взгляд редактора программы и принимался стучать себя вольтметром по голове и замерять напряжение на штанах Матецкого… К нашему с Володей неописуемому удовольствию, редактор через пару минут молнией выскочил со съемочной площадки, ударившись лбом о тяжеленный прожектор.
«Съемка удалась!» — про себя веселился я.
А потом сидел скучал, курил в холле, пока дописывали ТВ-программу. Ждал, когда же это все закончится, всех отпустят и я наконец уеду домой. И здесь меня кто-то обнял сзади, поцеловал в щеку и говорит:
— А вот этого человека я люблю.
Я поднял глаза и увидел Аллу Борисовну. Она присела рядышком и шепчет мне на ухо:
— Юра, ты что здесь высиживаешь? Поехали гулять, все равно вас никто нигде показывать не собирается…
Так и подружились. Я до сих пор отношусь к Алле с большой нежностью. Она очень мне помогла своим талантом и уважением.
Это было мое первое предложение Алле что-то записать вместе. Она царила на пике своей недосягаемости, и я был очень доволен, что получается. Договорился с Хилькевичем о встрече у Аллиного подъезда. Презентация песни грозила состояться. Ничего не скажешь, Пугачёва четко держала фасон. Она смотрела небрежно, вскользь и снисходительно слушала, как Хилькевич и я рассказывали о новом кино, которому предстояло быть, и какой сезон чудес готовится для Аллы Борисовны…
— Сладко говорите, — перебила она, — а можно песенку послушать?
Я засунул в кассетник демо «Белой двери» с напетым текстом и краткой аранжировкой. Когда зазвучал мой ржавый голос, Алла расхохоталась.
— Ну, Чернавский, ты даешь! С твоим тембром можно все рекорды Гиннесса заклини́ть.
— Да при чем тут тембр? — возмутился я. — Ты попробуй в тему въехать.
— Давай сначала, — с трудом успокоилась Алла.
Хилькевич притих на диване. Пугачёва внимательно слушала. Раз-другой… С интересом посмотрела мне в глаза.
— И ты думаешь, что у меня это получится?
— А почему нет? Ты на мои блюзовые рулады внимания не обращай. Спой, как на грудь ляжет.
Пугачёва покосилась на свою грудь.
— А что? Может, даже и очень ляжет. Поставь еще раз, — повертела головой. — А где текст?
Когда Алла спела первые строчки, у меня все сомнения вылетели из головы. Она глянула на меня.
— Мастера не репетируют, — остановил я магнитофон. — Если ты не захочешь петь, я ее просто выброшу!
Алла уткнулась в текст.
— Боюсь как-то… но чувствую, что спою! Только за пультом сидеть будешь ты сам.
— Когда пишем?
— Завтра.
На обратном пути Юру жутко колбасило: ничего себе! Заполучить в фильм звезду первой величины! Да еще и посниматься пообещала! Я нахохлился в углу салона: я уже знал, что именно буду сочинять…
О съемках
Проспали до вечера, и мы выехали с Хилькевичем на место съемок уже часов в семь.
Изгиб реки напоминал лохматую задницу лешего, который отмачивал свой замшелый радикулит, вздыхая и сопя от удовольствия.
На желтом длинном шершавом плесе, вылизанном ласковыми волнами Днепра, торчали стойки с прожекторами и огромными серебристыми зонтиками. Черными змеями в песке вились электрокабели, норовя укусить за ногу. Метрах в ста, на полянке, дрожа и трепыхаясь облупленными ребристыми боками, тарахтел тонваген с трансформатором на прицепе. Сновали техники и рабочие-декораторы.
Темно-оранжевое закатное солнце создавало фон какой-то нереальной, внеземной разрушенной цивилизации, где фигуры странных существ суетливо таскали за собой свои длиннющие черные тени и никак не могли найти, куда бы их засунуть в конце концов, чтоб отклеиться от песка и улететь... Кинооператор Гена Корюк, любимец Хилькевича, возился с камерами, весь увешанный круглыми коробками с объективами.
У самой воды Боря Моисеев репетировал с балетом, а Артём Троицкий что-то пафосно втолковывал улыбающейся девочке-балерине в белых кружевах. Она смотрела на него как на архангела, внезапно снизошедшего с небес на этот кусочек красоты — кусочек красоты посреди огромной полуголодной, богом забытой Страны Советов… Стемнело. Свет прожекторов стал физически осязаемым.
Подъехала Алла. Она вышла из машины: в томных локонах, в серебристом гриме, в белой рубашке с галстуком. На плечах белая пуховая шаль. Ее ангельское появление напрочь затмило Артёмкин имидж нигилиста-архангела, и он неохотно присоединился к нам, зевакам, сдавши свои архангельские позиции без боя.
На мой взгляд, зрелище процесса съемок песни «Белая дверь» на берегу Днепра, под шелестящую над прохладной рекой музыку, было намного круче, чем возможная картинка на экране. Видно, такова уж участь художников: реальную красоту реальной божьей природы никому не дано всунуть в рамку кадра или картины, даже самой гениальной. Искусство — это только отражение символов и не более. Но тем не менее... И не менее, чем дано...
Об одном из первых советских видеоклипов
Рано утром Юра Хилькевич, я и упитанная девушка-монтажер сидели в монтажной Одесской киностудии и крутили киноленту туда-сюда, выискивая самые приличные кадры для киноклипа «Белая дверь». Я с первых дней нашего знакомства усердно посвящал Юру в неведомую доселе индустрию музыкальных клипов, которой я был в то время очень увлечен вместе с моим дружком Андреем Разбашом, позже ставшим генеральным директором ОРТ. Разбаш работал монтажером-редактором в редакции музыкальных программ ЦТВ и подсел на эту фишку, когда мне привезли из Европы видеозаписи с первыми клипами.
Помню, заходим мы с Андреем в музыкальную редакцию на шестом этаже в «Останкино». Обед. Все жуют бутерброды, не отрываясь от работы. Андрей объявляет:
— Эй, народ. Показываю вам то, что вы еще никогда не видели!.. Да хватит вам жрать! Посмотрите! — Разбаш засунул кассету в видеоплеер.
В помещении музредакции ЦТВ «Останкино» случился столбняк... Тогда шел 1982 год.
Так вот. Хилькевич тоже завелся не на шутку по поводу клипового формата кино: «Правильно! Клипы надо... клипы...» А у меня уже крыша ехала от этого слова. Мне уже чудились маленькие ехидные человечки, похожие на детей польского короля Августа, в колпаках с бубенчиками и в пластмассовых башмачках, которые топали — клип-клип, клип-клип — и показывали мне нос.
В этот самый момент Юру вызывает главный редактор киностудии.
— Юрасик, — говорит Хилл, — помонтируй здесь, как тебе нравится, я потом посмотрю, а сейчас пойду с главным редактором ругаться. Это надолго.
Киномонтажная установка, ровесница танка Т-34, гремела и скрежетала, как токарный станок, скрещенный с точилой. Изображение прыгало и дергалось, фонограмма напоминала звук бензопилы... Девушка-монтажер элегантно управляла этим монстром, и было видно, что ей это очень нравится. Мои шансы как-то закомфортить работу были равны нулю, и мы с девушкой начали наш токарно-слесарный монтаж первого в СССР киноклипа.
Часов через шесть, равных авральной смене в кузнечном цеху, заявился злющий Хилькевич. Прямо от двери в монтажную он обложил дирекцию, редакцию, бухгалтерию и все другие департаменты одесского кинопроизводства самыми непотребными словами и потребовал чаю. Я потребовал водки и сигарет.
— Юрасик, — вдруг ласково посмотрел на меня Хилл, — я вот пять лет не пью и не курю. Ты-то зачем куришь? Водка — так там хоть кайф какой-то есть, а сигареты что? Вонь одна...
Мне уже рассказывали местные легенды о прежнем Георгии Юнгвальде-Хилькевиче, который курил по пять пачек в день, выпивал литр водки за один присест и снимал по два фильма в год, веся более ста (!) килограммов.
— Нет! — уперся я. — Водки дайте и сигарет, а то в Москву уеду, домой, к Тане!
Угроза подействовала, и мы вместе домонтировали «Белую дверь» до конца.
Хиллу нравилось:
— Клип!
О премьере
За неделю до премьеры мне прислали пригласительный билет в московский Дом кино. Зал был полон кинознаменитостями. Хилл был даже более элегантен и красив, чем польский король Август. Он беседовал с каждым киногением и выглядел очень достойно. Наконец свет в зале погас, и кино началось...
...Я, не заметив, что проехал на красный, вывернул на улицу Горького. В голове была каша. Такого беспредела на экране мне еще не приходилось видеть...
Ночью меня мучили кошмары. Я не отвечал на звонки и был полностью подавлен, когда до меня дозвонился Хилькевич и начал рассказывать, что киношный народ просто восхищен моей музыкой. Я слушал его напряженно и недоверчиво. И вдруг так мимоходом Юра и говорит, мол, для начала заказали полмиллиона (!) копий, но он думает, что этого на страну не хватит!..
А через полгода Хилл сообщил мне, что «Сезон чудес» — рекордный фильм в кинопрокате и выпущено еще около миллиона копий.
— Юрасик, — говорит, — ты свой подарок от юных зрителей еще не получил? Зайди-ка в кассу за дополнительным гонораром...
После этого я поклялся больше никогда не отвлекаться своим слабым умом на тему странных наворотов абстрактных заморочек имени Г. Юнгвальда-Хилькевича... Заказали тебе музыку — сделай как умеешь, а уж в остальном не твое собачье дело, не лезь! Зрителю виднее. И вот по прошествии двадцати пяти лет могу сказать: Георгий Юнгвальд-Хилькевич — уникальный мастер альтернативного русского музыкального кино восьмидесятых!
P. S. Я уже много лет работаю в атмосфере абсолютно комфортабельных американских технологий, но до сих пор с нежностью вспоминаю тот громыхающий монтажный станок в Одесской киностудии, где мелькают и прыгают на убогом экране Артёмка Троицкий в окружении балетных девочек на фоне рыжего солнца и томная Алла в белой пуховой шали на ночном берегу Днепра.
Фото: из архива Юрия Чернавского. Предоставлено издательством «Белое яблоко»