На Netflix вышел сериал «К востоку от Эдема» — новая экранизация центрального романа американского классика и нобелевского лауреата Джона Стейнбека. Спустя семь десятилетий после знаменитого фильма Элиа Казана с кумиром 1950-х Джеймсом Дином за семейную сагу взялась внучка режиссера Зои Казан. Под калифорнийским солнцем библейская притча стала мелодрамой, в которой религиозный пафос сменился эротическим напряжением. Разбираемся в том, что происходит с романом о свободе выбора, когда его героиня получает право на собственную версию событий.

Кирилл Веселкин
Преподаватель, исследователь американской литературы
Я есть Калифорния

Забавно, но история главного романа Джона Стейнбека «К востоку от Эдема» начинается не где-нибудь, а в Советском Союзе. В 1947 году при поддержке газеты New York Herald Tribune вместе с фотокорреспондентом Робертом Капой Стейнбек отправился в СССР для написания серии репортажей. Эта поездка станет материалом для путевых заметок «Русский дневник», в которых тут и там автор сравнивает советские пейзажи с родной ему Калифорнией, а пролетарии напоминают ему простых работяг, подобных Джорджу и Ленни из повести «О мышах и людях». По возвращении в США у писателя возникает желание запечатлеть свою родную землю: Калифорнию его семьи; людей, возделывающих землю; пейзажи юности и закат Позолоченного века, ознаменовавший вступление в трагический XX век. Первоначально Стейнбек задумывал написать роман «Долина Салинас», который позже станет «Моей долиной».
В финальной версии романа в 1952 году названием станет отсылка к Книге Бытия и притче о Каине и Авеле: «И пошел Каин от лица Господня и поселился в земле Нод, на восток от Эдема».
Если нарисовать карту городов, в которых происходят события произведений Стейнбека, то очевидно, что писатель в своем творчестве создавал мономиф о Калифорнии, где он родился и вырос. В повести «О мышах и людях» окрестности города Соледад становятся ключевым местом действия, события романа «Квартал Тортилья-Флэт» разворачиваются в городе Монтерей. Для романа «В битве с исходом сомнительным» он придумывает плодородную долину Торгас в Калифорнии, и, конечно, центральные события в романе «К востоку от Эдема» происходят в Салинасе, где родился писатель.

Однако 1940-е и начало 1950-х не лучшее время, чтобы предаться ностальгии по отеческим местам: только что закончилась Вторая мировая война, в Америке подходит к концу эпоха Трумэна, и начинается разгул маккартизма, гонка вооружений повышает ядерный потенциал СССР и США, а в это время один из самых политических писателей, самый прокоммунистически настроенный и народный, Стейнбек перекладывает библейскую притчу на калифорнийскую почву и переносит действие во вторую половину XIX века. Возможно, это связано с желанием создать панорамный роман межпоколенческой трагедии Запада. Возможно, веяние времени — в тот момент самой популярной литературой в США становятся религиозные памфлеты и исторические романы. В таком выборе можно разглядеть влияние русской литературы, так как главы о человеческой воле и трагедии войны напоминают «Войну и мир», история же отношений братьев Чарльза и Адама, а также Аарона и Калеба выглядит, словно она создана под влиянием Достоевского. Тем не менее перед нами большой философский роман, в котором христологический фундамент подчас важнее, чем сами хитросплетения судеб персонажей.
Добродетель и порок стерегут первые проблески нашего сознания и пребудут с нами до его последнего мерцания, как бы мы ни изменяли землю, море и горы, экономику и нравы. Никакой другой тайны нет. Когда человек отрясает от ног своих прах и тлен земной жизни, перед ним встает прямой и трудный вопрос: «Какая она была — хорошая или плохая? Как я жил — правильно или неправильно?»
Толстовский роман во время холодной войны
В центре повествования романа — две семьи, Траски и Гамильтоны, чьи судьбы переплетаются в долине Салинас. Через два поколения Трасков Стейнбек проводит историю Каина и Авеля: братья соперничают за отцовское внимание, а страх оказаться нелюбимым питает зависть и жестокость. Возможность разорвать этот круг становится главным нравственным вопросом романа. Книга выстроена как несколько чередующихся любовных треугольников, где одна из сторон пытается заслужить любовь другой. Сначала Чарльз пытается заслужить любовь отца семейства и конкурирует с Адамом. После смерти главы семьи появление Кэти в их доме заставляет Чарльза ревновать к Адаму, а дальше Адам будет ревновать к Кэти, Кэти родит двоих детей (отцовство которых в романе остается неоднозначным), после уже их отпрыски Аарон и Калеб начнут свою любовь-вражду. Так эти «треугольники печали» формируют драматические узлы романа, через которые автор пытается ответить на вопрос о природе морального наследства между поколениями и выбора: подчиниться его влиянию или пойти наперекор судьбе.

«Ты можешь господствовать над грехом». Да, в этом суть. Не верю я, что все люди кончают поражением. Могу назвать тебе с десяток победивших — и как раз ими-то и жив мир. В битвах духа, как во всяких войнах, только победителей увековечивает память. Конечно, большинство бойцов гибнут побежденными, но есть и другие, что, подобно столпу огненному, ведут испуганных людей сквозь темноту. «Ты можешь, ты можешь!» Какое торжество! Верно, что мы слабы, недужны, сварливы, но если бы этим все в нас исчерпывалось, то мы исчезли бы с лица земли много тысяч лет назад.
Одной из самых интересных деталей романа становится фигура повествователя, так как в определенный момент становится понятно, что рассказывает читателю историю семейства Траск сам Джон Стейнбек как персонаж, чья семейная биография вплетена в историю Салинаса. Так возникает метатекстуальный уровень, создающий взаимосвязь между вымышленным миром романа и историей семьи Стейнбек. Автор вписывает себя в монументальный калифорнийский миф, в котором жизнь фермеров и дельцов становится пространством размышлений о природе добра и зла. Масштаб такого проекта поражает и до некоторой степени, кажется, ослепил Стейнбека: идея написать подобный роман в момент, когда мир стоит на пороге атомной войны, представлялась заранее устаревшей.
Роман называли «обезображенным чрезмерным мелодраматизмом и дешевыми сенсационными эффектами», «ребячеством» и «словесным сиропом».
А что сейчас

Тот же скепсис хочется адресовать другой уроженке Калифорнии — Зои Казан. Семисерийная экранизация «К востоку от Эдема» сегодня кажется несвоевременной. Нужно отдать должное создателям сериала: получилось достойное, практически дословное переложение романа, если опустить основной философский пласт. Сцена за сценой мы следуем за Стейнбеком, от главы к главе проходя путь Адама и Кэти от молодых людей до их смертного одра. В отличие от своего деда, который экранизировал лишь заключительную часть романа, оставив в стороне историю семьи Траск до момента рождения Аарона и Калеба, Зои решила показать всю межпоколенческую панораму, изменив несколько смысловых акцентов. Так, вместо Джона Стейнбека повествователем становится Кэти Эймс, религиозные рассуждения романа заменяются экспрессивным молчанием актеров на фоне калифорнийского заката, а философская проблема выбора своего пути — мелодраматическим перекладыванием травмы персонажей с одного на другого.
Когда я сказал, что Кэти была монстром, я действительно так думал. Но сейчас, когда я, фигурально говоря, вчитываюсь в нее, как в книгу, сквозь лупу разбираю набранное петитом и заново изучаю сноски, меня одолевают сомнения. Загвоздка в том, что мы не знаем, чего Кэти хотела, и, следовательно, нам не понять, добилась она своего или нет.
Тимшел, или Кто виноват
За последние годы многие критики обратили внимание на то, как сериалы стали более сенситивными. Стоит посмотреть «Нормальных людей», «Бриджертонов», «Эйфорию», чтобы увидеть, как стриминговые платформы через эротический саспенс, переигранные эмоции, экзальтированное поведение героев возродили мелодраму как центральный жанр современного ТВ. «К востоку от Эдема» не стал исключением. Там, где Стейнбек ровным тоном описывает напряженные отношения героев или уносит между главами сцены секса, оставляя намеки на то, чем занималась Кэти в борделе, Зои Казан решает крупным планом продемонстрировать крики, вопли и стоны дома Адама, борделя Фей и улиц Салинаса. Сцены разговоров на повышенных тонах сменяются философским монологом китайца Ли, а после трагического узнавания Аароном своей матери в публичном доме зритель наблюдает затянувшуюся сцену любовных перипетий между Аброй и Калебом. Подобный темпоритм чередования чрезмерной эмоциональности с практически пассивными сценами не позволяет истории плавно переходить от главы к главе.
Помимо этого, важнейшим сюжетным изменением и новаторским режиссерским решением Казан становится выбор повествователя. Она выносит Стейнбека за скобки и передает эстафету Кэти.

Роман позволяет наблюдать за эволюцией героини, но не дает ее понять. Сериал же превращает историю в подобие ее исповеди. Интересно, что первая серия рамочно начинается с первых слов романа о героине Кэти (она монстр), а заканчивается последними словами перед ее суицидом (отсылка к книге «Алиса в Стране чудес»). Сменив оптику подглядывания за тотальным злом Кэти, зритель больше не мучается непониманием природы поведения героини, а получает понятную трагическую историю травмы, которая объясняет ему, что Кэти не злодейка, а это социальный мир вокруг сделал ее такой.
Кэти обладала важнейшим качеством, необходимым великому удачливому преступнику: она никому не доверяла и ни с кем не делилась своими намерениями. Она существовала сама по себе, как остров в океане.
Снова отцы, снова дети
Панорама добра и зла в Калифорнийской долине становится межпоколенческим разговором о передаче травмы от отцов к их сыновьям, где жертвами их выборов становятся не только они сами, но и их матери, дочери и друзья. Там, где Стейнбек морализаторским тоном скандировал пацифистские и универсалистские догмы любви, чести и страдания, Казан подсвечивает слезы, шрамы и боль конкретных людей в обстоятельствах. И нельзя сказать, что это не идет самой истории на пользу.
По сути, Стейнбек пытался написать светскую философско-религиозную притчу, где вместо христианской догмы будет идея «Ты можешь» (Thou mayest). Так Стейнбек переводит древнееврейское слово «тимшел», ключевое для Книги Бытия и для романа, в котором Бог обращается к Каину незадолго до того, как тот убивает Авеля. Тем не менее вынуть религиозность из западного этического канона, кажется, ему не удалось, но это удалось Казан, а изменив акценты, история Салинаса стала крепкой мелодрамой, которая очень доступно доносит центральную идею романа американского классика.

Я хочу, чтобы ты понял: в тебе есть и другое, доброе. Иначе ты не стал бы мучиться, задаваться вопросами. Легче легкого свалить все на наследственность, на родителей. Ну а сам-то ты что, пустое место? Смотри у меня! Нечего отводить глаза! Запомни хорошенько: все, что человек делает, это он сам делает, а не его отец или мать.
Остается только один вопрос, который критики задавали еще Стейнбеку: о чем хочет поговорить Казан как режиссер с нами, зрителями, через свою прилежную костюмную драму, когда мир мечется между восстанием искусственного интеллекта и ядерным апокалипсисом? Ответ: «Она может». Тимшел.
Фото: Hulton-Deutsch Collection/CORBIS/Corbis via Getty Images