Имеет ли ценность «Сентиментальная ценность»?
Прекрасная открывающая сцена - монолог мальчика, пишущего сочинение от лица старого дома. Что чувствует дом, когда он полон людьми? Испытывает ли он боль, если кто - то хлопает дверью? Моему сыну дают похожие задания на уроках истории - написать монолог от имени статуи Зевса в Олимпии. Приём интересный.
Затем идёт сцена нервного срыва актрисы, исполняющей роль в чеховской 'Чайке'. У Кассаветиса был фильм 'Opening night'. Главная героиня протестовала против режиссерской трактовки своей роли, и в итоге приходила на премьеру пьяной.
А затем мы видим бесстыдные заимствования у Бергмана (Эль Фаннинг красит волосы для того, чтобы стать похожей на дочь режиссера, трюк с наложением лиц Скарсгаарда, Реинсве и Эль Фаннинг - привет, 'Персона'!).
Итак: Чехов, Кассаветис, Бергман - с миру по нитке, Триеру - второму пальмовый веник. Начало фильма вызывает восторг прозрачностью атмосферы, хрупкостью главной героини, сложностью отношений отца и дочерей, и интригой - а что здесь произошло? Время идёт, а разгадки всё нет: разговоры, встречи, репетиции, всё очень академично, размеренно, по-скандинавски, из кадра потихоньку откачивают воздух, атмосфера становится вязкой, и на смену восторгу приходит усталость, а затем недоумение и раздражение.
Чехов описывал оскудение русского дворянства, а Триер снимает про вырождение норвежской буржуазии. Мы видим скучную, сонно булькающую, унылую жизнь мелких буржуйчиков. Две сестры, всю жизнь упивающиеся своими страданиями. Травма - это наше всё. Клянусь жить травмой, ничего кроме травмы... В жизни этих людей нет смысла, они затаились на дне омута, как илистые рыбы, и вяло пускают пузыри воздуха. У одной муж, сын, работа - а счастья нет, сплошная вялость и тоска. У другой чужой муж, сцена, и при этом нет ни радости, ни цели в жизни. В сестринский омут падает папаша (я - то думала, что он убил изнасиловал и съел кого - то, а там всего лишь...спойлер) - вот он шанс встряхнуться! Но нет, выпустив пару негодующих пузырьков, сестрички опять впадают в привычную дрёму.
Все герои вялые, сонные, еле шевелят плавниками. Скарсгаард выглядит как человек, проснувшийся с глубокого похмелья, и тщетно пытающийся понять - где он? Какой сейчас год? А страна какая? Такую роль он может сыграть даже под наркозом. Дедушка даже не вспотел, и скандинавское лето здесь не причём.
Режиссер щедро заимствует чужие приёмы, наваливает в кучу все популярные ныне темы - травмы, семейную память, природу творчества, искусство, но за всем этим не видно авторского почерка. Медленно, очень медленно, я снимаю тебя в этой сцене.
Есть великолепная сцена репетиции, в которой Эль Фаннинг совершает актерское чудо, читая монолог героини, но всё остальное... Зритель уже привык к тому, что психически здоровых людей не существует. Вокруг одни невротики и психопаты, стремящиеся к сексу и смерти (старик Зигмунд утробно хохочет). Два с половиной часа ложной многозначительности, намёки, полунамёки, лицо Реинсве в фас, профиль, со светом и в полутьме, впавший в анабиоз Скарсгаард (о, да, это вершина актерского мастерства, выполненная в технике 'дед в морозилке'), затянутая сцена на пляже, в которой чудовищный ветер сдувает редкие волосы с черепа Стеллана, а стучащая зубами от холода Эль, смущенно улыбается, изображая удовольствие и комфорт.
Это кино для профессиональных кинокритиков. Они найдут здесь массу смыслов, назовут фильм 'атмосферным', но, как говорила Нина Заречная - 'в вашей пьесе трудно играть, в ней нет живых лиц'. Близкие люди ссорятся, конфликты между родственниками самые эмоциональные. А здесь, героиня тоном
дохлой мухи признается отцу в ненависти, а в ответ - да? Ну, и ладно. Ты сыграешь в моём фильме?
К концу сеанса зал опустел больше чем наполовину, да - да, зритель не тот, я всё понимаю. Рядом со мной сидел мужчина, реакция которого показала мне, что я совсем не разбираюсь в кино. Он смеялся на протяжении всего фильма. Правда, под конец, он заснул, зато я поняла, что смотрела комедию.
Свидетели говорят, что публика в Каннах, аплодировала этому фильму целых 15 минут. В три раза дольше, чем Бергману. Таким образом, найдена единица измерения гениальности режиссера. Один 'Бергман' равняется пятиминутной овации. Триер - второй удостоен трёх 'Бергманов', а это значит что он в три раза гениальнее.
А может быть, они хлопали от облегчения? Ура, где здесь туалет? Как пройти в буфет?
35.7 тыс 
9