В ноябре в издательстве Rosebud Publishing вышло русское издание фундаментальной книги «Штрогейм» Артура Леннига, посвященной режиссеру и актеру Эриху фон Штрогейму, повлиявшему на Орсона Уэллса, Сергея Эйзенштейна и Мартина Скорсезе. КиноПоиск публикует фрагмент книги, посвященный фильму «Глупые жены», ставшему камнем преткновения между классиком и студией Universal.
В издательстве Rosebud Publishing завершен беспрецедентный проект — русское издание фундаментальной книги «Штрогейм» Артура Леннига. Это скрупулезное и невероятно увлекательное исследование, посвященное одной из крупнейших фигур кинематографа 1920—1930-х годов — австро-американскому режиссеру и актеру Эриху фон Штрогейму.
Штрогейм — один из немногих постановщиков, которые больше известны современной аудитории внешне, а не по своим титулованным работам. Коренастая фигура, масштабная лысина, пронзающий взгляд коршуна — таким его запомнили те, кто смотрел шедевр Билли Уайлдера «Сансет бульвар», где режиссер играет Макса, дворецкого героини Глории Суонсон.
По сюжету Макс был в прошлом значительным постановщиком немого кино, вынужденным стать обслугой своей музы. Похожий путь Штрогейм прошел и в реальной жизни. Когда-то один из виднейших художников немого кино, снимавший фильмы, вызывавшие огромный резонанс, он отошел от режиссуры и ради заработка занимался актерством (на этом поприще другая важная его работа состоялась у Ренуара в «Великой иллюзии»), соглашаясь даже на незначительные роли.
Тем не менее режиссерское наследие кинозвезды давно осмыслено и заняло немаловажное место в летописи мировой культуры. А грандиозный фильм «Алчность» регулярно вхож в списки лучших произведений кинематографа всех времен. Одиозный, одержимый своим искусством, бескомпромиссный перед студиями, страстный до мистификаций — этими качествами, присущими Штрогейму, обладали многие большие художники кинематографа и после него: Орсон Уэллс, Сэм Пекинпа, Сэйдзун Судзуки, Терренс Малик и т. д. Среди поклонников фильмов австрийца такие личности, как покойный Сергей Эйзенштейн и Мартин Скорсезе (последний сделал Штрогейма одним из героев своей «Истории американского кино»).
Жизнь столь важной и непростой фигуры, как Штрогейм, американский киновед Артур Ленниг смог изложить в доходчивой и увлекательной манере, что даже читателей, знакомых с творчеством режиссера лишь косвенно, биография мастера может утянуть в свои дебри и не отпустить до самой последней страницы.
С разрешения издательства Rosebud Publishing КиноПоиск публикует фрагмент книги, посвященный фильму «Глупые жены» 1921 года, выпущенному студией Universal и нанесшему серьезный удар по карьере своего создателя. История съемок этой картины (включающая в себя вероломство студии, сумасбродство режиссера и другие увлекательные элементы) получилась крайне захватывающей, и, возможно, она не менее достойна своего отдельного фильма.
После успеха «Слепых мужей», получивших прекрасную прессу и собравших хорошую кассу, и сносного проката «Дьявольского ключа» Штрогейм попал в фавор у начальства студии Universal, которая в январе 1920 года объявила, что режиссер будет снимать фильм «МакТиг» с Гибсоном Гаулендом в главной роли. Однако проект был сомнителен с коммерческой точки зрения, так как повесть Фрэнка Норриса никогда не входила в число бестселлеров и, в действительности, это одно из самых депрессивных произведений мировой литературы.
На время отложив мечту изобразить изнанку американской жизни, с которой по воле судьбы ему пришлось познакомиться не понаслышке, Штрогейм решил продолжить европейскую линию своего творчества и снять фильм по собственному сценарию — эта работа в конечном итоге и превратится в картину «Глупые жены». Режиссер, с недавних пор приобретший знаменитость, уговорил Карла Леммле выделить на съемки крупную сумму, но ни тот, ни другой не предполагали, насколько крупной она в итоге окажется. Хотя Леммле настороженно относился к громадным декорациям, которые собирался выстроить Штрогейм, — в конце концов, он принес студии успех, выпуская недорогие картины, — он боялся, что его лучшего режиссера переманит к себе другая компания. Игрок по натуре, как и все магнаты раннего кинобизнеса, Леммле не хотел прерывать свою череду удач и потому дал Штрогейму добро. Предполагалось, что фильм будет стоить около 250 тысяч долларов. В конце концов, когда затраты приблизились к миллиону, проект стал головной болью Леммле, беспокоившегося о коммерческой стороне вопроса, а следовательно, и его творца, волновавшегося за судьбу своего детища. Один обозреватель после выхода фильма сказал: «Если бы Карл Леммле был склонен к кровопролитию, он мог бы либо застрелить фон Штрогейма на восходе солнца, либо прихлопнуть его, как муху».
Для «Слепых мужей» Штрогейм поставил лишь декорации маленькой деревенской улочки и пары домов, для «Дьявольского ключа» — несколько парижских видов, но теперь он отстроил, по сути, всю центральную площадь Монте-Карло. Главный город независимого европейского княжества Монако, которым правил Альбер I, во время войны служил местом отдыха и развлечений. После заключения мира его теплый климат и игорные дома привлекли толпы солдат, искателей приключений, мошенников и отдыхающих. Сложно выбрать лучший антураж, чтобы изобразить состояние послевоенной Европы. Кроме того, для самого Штрогейма Монте-Карло, возможно, было также символом Голливуда.
Достоверными были не только декорации Монте-Карло; фильм с большой убедительностью воссоздает конфликты разных национальностей, образов жизни, классов и личностей. Его главная тема — противопоставление подлинного и поддельного. В нем показан поддельный граф, фальшивые родственники, фальшивая рулетка, напускные манеры и фальшивые деньги. Граф одержим вожделением ко всем женщинам сразу; кроме того, и он, и некоторые другие персонажи вожделеют денег; иными словами, они одержимы алчностью. Здесь мы снова встречаем американскую жену, обделенную вниманием мужа и ослепленную показной учтивостью европейского волокиты, тогда как американцев картина изображает лишенными обходительности, блеска и стиля. Но, если проникнуть за эту оболочку — к сожалению, Штрогейм делает это слишком поздно, навлекая недовольство многих зрителей, — выясняется, что, в сущности, американцы добрые, хорошие люди. Присутствует в фильме и любовь: фальшивомонетчик любит свою дочь, служанка — графа и даже американский муж — свою жену, хотя это чувство нелегко распознать с первого взгляда.
Штрогейм приобрел известность, играя „человека, которого приятно ненавидеть“
Штрогейм смотрел на мир очень широко — настолько широко, что не был способен сузить свое видение до приемлемых рамок. Этот фильм станет первым в ряду оскопленных творений режиссера, который, подобно писателям-натуралистам, которыми он так восхищался, полагал, что реальность — как и искусство — является скоплением деталей. Чем большей подробностей, тем выше точность; чем выше точность, тем выше искусство.
Штрогейм приобрел известность, играя «человека, которого приятно ненавидеть», и это было использовано в рекламной кампании фильма. Написав главную роль под себя, Штрогейм продолжил упражняться в создании образов негодяев. В «Глупых женах» он играет распутника, мошенника, труса и насильника. Ему нравилось также размывать грань между своим экранным образом и самим собой. Вероятно, в основе любого искусства может лежать экзорцизм, и, естественно, Штрогейм раскрывал свою личность, изображая на экране самого себя правдиво (а зачастую и несправедливо). Конечно, зритель мог только догадываться, насколько далеко он заходил в этом акте эксгибиционизма. Русский «граф» из «Глупых жен» имел не больше отношения к дворянству, чем сам Штрогейм, любивший рассказывать басни о военных и аристократических венских кругах, в которые он был якобы вхож. Должно быть, Штрогейму доставляла немалое удовольствие эта дерзкая шутка, соль которой не знал никто, кроме него: лжеграф играл лжеграфа перед аудиторией, которая верила в то, что он — граф настоящий. Этот рискованный маскарад, наверное, изрядно развлекал режиссера, с его-то ироническим складом ума, однако никто не заподозрил притворства. В отличие от экранного графа, Штрогейма не ждало разоблачение при жизни.
Весной 1920 года, после того как Карл Леммле дал согласие на новый проект, Штрогейм распорядился приступить к постройке огромных натурных декораций (включая даже искусственное озеро) и внушительных декораций интерьеров. В июньском номере Dramatic Mirror мы находим упоминание о том, что «великий и ужасный Эрих фон Штрогейм заявил, что он построит копию Монте-Карло. <…> Эрих сказал, что ему прекрасно известно, как выглядит Монте-Карло, поскольку он дважды проигрался там до нитки». Штрогейм, с его манией правдоподобия, заказал печать бутафорских французских денег; к сожалению, банкноты получились настолько похожими на настоящие, что Штрогейма арестовали за фальшивомонетничество, и 14 июля 1920 года ему пришлось предстать перед судом. Он заявил, «что эти деньги предназначались для использования исключительно в кинофильме», и в конце концов его отпустили. Хотя это происшествие подозрительно смахивает на рекламный трюк, оно не было подстроено.
Эрих сказал, что ему прекрасно известно, как выглядит Монте-Карло, поскольку он дважды проигрался там до нитки
Штрогейм приступил к съемкам в июле 1920-го и снимал почти целый год, пока в июне 1921 года у него не отобрали камеры! Затраты росли, и Universal в попытке использовать убытки к своей выгоде установила на Бродвее электрическое табло, которое каждую неделю показывало, сколько уже потрачено на фильм. Штрогейм отчасти обязан своей репутацией транжиры этому устройству, хотя, впрочем, его расточительность не нуждалась в дополнительной рекламе. Эта сомнительная слава крепко к нему пристала, да и со своей стороны он не давал повода продюсерам изменить это мнение.
В изящной программке, выпущенной к премьере «Глупых жен», Леммле напоминал зрителям, какой метраж был отснят Штрогеймом, и указывал, что на одни только декорации была потрачена 421 тысяча долларов. Бюджет же фильма, было заявлено, составил 1,103,736,38 доллара. Позднее Штрогейм утверждал, что общая сумма затрат не превысила 730 тысяч долларов.
Хотя реклама пестрела напоминаниями о том, что картину снял «человек, которого приятно ненавидеть», Леммле опасался, что ее могут принять за иностранную или, хуже того, немецкую киноленту. Поэтому в программке он не преминул подчеркнуть, что весь фильм, за исключением сцен у океана, снимался на площадке Universal и что почти все актеры и технические специалисты являются гражданами Америки.
Фильм получил сомнительную славу еще до выхода на экраны. Язвительностью отличался тон уже первой статьи в Photoplay: Нам дали понять, что шедевр Эриха фон Штрогейма «Слепые жены» [sic] готов. Мы отказываемся верить этим известиям. Мы уже привыкли думать, что «Слепые жены» — это одно из тех явлений, которые текут бесконечно, как неиссякающий горный ручеек. Ходят слухи, что г-н фон Штрогейм купил билет в Германию, где он продолжит снимать фильмы. Он уедет до выхода «Слепых жен» — вернее, того фильма, который выпустят на экран после одобрения цензоров. Говорят, что у картины превосходные декорации, что она смелая, захватывающая и так далее. Конечно, как и подобает такому шедевру, она обошлась в немалую сумму — бюджет достиг отметки около миллиона — и съемки фильма заняли чуть больше года.
В статье говорилось, что привычка Штрогейма поздно появляться на съемочной площадке «в известной мере повлияла на продолжительность съемок», хотя автор умалчивает о том, что режиссер часто работал до ночи. Затем он утверждает, что Штрогейм якобы однажды набросился на каких-то членов профсоюза с такой неистовой бранью, что они пригрозили уволиться. В статье со злорадством сообщается, что Штрогейм был вынужден извиниться. Сложно сказать, отдалил ли Штрогейм от себя прессу своим экстравагантным поведением или же неудовольствие вызвало содержание его фильма.
Universal в попытке использовать убытки к своей выгоде установила на Бродвее электрическое табло
«Глупые жены», по крайней мере, в той версии, которая дошла до нас после того, как была вырезана половина оригинального метража картины, открываются сценой на вилле «Амороза» на берегу Средиземного моря в Монте-Карло. Карамзин (Штрогейм), выдающий себя за русского графа, живет с двумя сообщницами — якобы его двоюродными сестрами. Он спит с одной из них, если не с обеими сразу. Он переспал и с непривлекательной служанкой, на которой пообещал жениться. По-видимому, его голова (или же кровать) забита женщинами — ничего удивительного, что он пьет на завтрак бычью кровь!
Карамзин прекрасный стрелок, в начале фильма он стреляет по мишени. Затем поднимается по лестнице и завтракает на террасе. К нему приходит фальшивомонетчик в сопровождении своей умственно отсталой дочери, приносит графу недавно отпечатанные деньги. Граф разглядывает девушку и находит привлекательной ее невинность. Из газеты Карамзин узнает, что в Монте-Карло приезжает новый американский посланник (в оригинальной программке он именовался послом, хотя в титрах титулуется посланником), и они с кузинами решают, что ему необходимо познакомиться с супругой посланника. Неопытная женщина, вероятно, поверит в графское достоинство мошенника, и, если ему удастся завязать с ней интрижку, это сможет помочь злоумышленникам в случае, если их поймают с фальшивыми деньгами. Кроме того, возможно, это знакомство подтолкнет других богачей оказать покровительство их мошеннической рулетке.
Посланник мистер Хьюз по сути честный человек, но лишен учтивости, блеска и обходительности. «Добродушный простак», как писал один обозреватель. Он с трудом стягивает перчатки во время церемонии представления князю Монте-Карло. Напротив, Карамзин изящно снимает перчатки, якобы случайно столкнувшись с миссис Хьюз на террасе отеля. Сначала ее сердит то, что он не скрываясь разглядывает ее ноги, и она оправляет юбку. Когда подкупленный мальчик-посыльный громко зовет «графа Карамзина», она оглядывается, чтобы посмотреть, кто же это, и понимает, что граф — тот самый элегантно одетый мужчина, сидящий напротив. Ей нравятся знаки внимания с его стороны, и ей становится симпатичен этот блестящий аристократ с изящными манерами. Время от времени на протяжении фильма, когда миссис Хьюз роняет тот или иной предмет, находящийся рядом американский морпех не обращает на это никакого внимания. С его поведением контрастируют манеры Карамзина, быстро приходящего на помощь. Лишь позже мы обнаруживаем, что, на первый взгляд, невнимательный морпех потерял на войне обе руки: он настоящий герой, а не обходительный мошенник. В другой сцене миссис Хьюз с мужем наблюдают за стрельбой по голубям и Карамзин показывает себя как отличный стрелок. Миссис Хьюз в восхищении, но на посланника убийство невинных птиц не производит впечатления.
Когда граф приглашает миссис Хьюз прогуляться с ним и его кузиной по окрестностям, к его радости, начинается буря, из-за которой они с супругой посланника сбиваются с пути. Они находят убежище в хижине убогой, похожей на ведьму старухи и вынуждены остаться там на ночь. Насквозь промокшая женщина неохотно соглашается переодеться, скромно отказавшись от помощи Карамзина. Сидя в другом конце комнаты, он коварно наблюдает за миссис Хьюз в карманное зеркальце. Тут в кадре появляется зад козла; Карамзин, почувствовав отвратительный запах, локтем отпихивает животное. Вскоре после этого входит монах, также спасающийся от ливня, и нарушает планы графа. Предприняв неудачную попытку положить руку женщины себе на колено, Карамзин наконец оставляет ее в покое.
На следующее утро Карамзин и миссис Хьюз возвращаются в Монте-Карло. Кузина спрашивает: «Хорошо ли вел себя Сергиус?» Этот титр Нью-Йоркский цензурный комитет заменил на вопрос: «Хорошо ли Сергиус о вас заботился?» Миссис Хьюз украдкой проскальзывает в свою комнату, а ее муж остается в неведении о том, что она всю ночь отсутствовала.
Карамзин дымит сигаретой и замышляет новое любовное приключение
Позже чета Хьюзов, граф и его кузины отправляются в казино. Карамзин выманивает жалкие сбережения у своей служанки, притворившись до слез расстроенным и пообещав соблазненной им несчастной жениться на ней. Он проигрывается в рулетку, а миссис Хьюз выигрывает крупную сумму. Граф подсовывает миссис Хьюз записку и заманивает ее на виллу, а затем в уединенную комнату в башне, где он объясняет, что ему позарез нужны деньги, и просит взаймы. Служанка из ревности устраивает пожар и, выпустив на волю свою канарейку, прыгает с обрыва. Когда пламя добирается до башни, Карамзин и миссис Хьюз выбегают на балкон, и, пока она в растерянности медлит, испуганный граф первым прыгает на пожарный тент. Приезжает мистер Хьюз, и его жена наконец также решается прыгнуть. Мистер Хьюз дает оплеуху Карамзину, который оказался подлым трусом. (В дошедших до нас копиях отсутствует сцена, в которой на следующее утро назначается дуэль, и следующий эпизод, когда кузины, недовольные тем, что «граф» поставил вожделение к женщине выше страсти к деньгам, выгоняют его из виллы.) Стоя на углу улицы, Карамзин дымит сигаретой и замышляет новое любовное приключение — он решает соблазнить дочь фальшивомонетчика. Он пробирается в ее комнату, но спотыкается о горшок с геранью. Проснувшийся отец девушки убивает Карамзина и спускает труп в сточную канаву.
Оригинальная версия «Глупых жен» наверняка была шокирующей, но в то же время длинной и бессвязной картиной послевоенной жизни. Каждый план переснимался бесчисленное множество раз, так как Штрогейм неустанно экспериментировал с содержанием, актерской игрой и стилем. В результате на руках у него оказалось 320 бобин пленки. Этот факт производит тем большее впечатление, если вспомнить, что фильмы Universal редко занимали более 5—6 бобин и что даже Гриффит никогда не снимал фильма длиннее 12—13.
К концу съемок умер Рудольф Кристианс, игравший Хьюза. Когда Universal известила Штрогейма, что не позволит ему переснять все сцены, в которых участвовал этот персонаж, с другим актером, ему пришлось довольствоваться дублером Робертом Эдесоном. То, что такой дотошный режиссер, как Штрогейм, не обратил внимания на существенные отличия во внешности двух актеров (Кристианс был брюнетом, а у Эдесона были седые волосы), не может не удивлять. По-видимому, Штрогейма не особо интересовали сцены, которые нужно было доснять, чтобы завершить картину. Он просто снимал Эдесона со спины. Если бы он захотел, Штрогейм мог бы так расставить актеров, чтобы взять уже отснятые крупные планы с Кристиансом и вставить их в новые сцены. Но в данном случае, очевидно, он оказался неспособен на подмену. Некоторые сцены ближе к концу — например, та, в которой посланник обнаруживает, что рулетка на вилле графа снабжена механизмом для мошенничества — были вырезаны на студии как раз из-за неумелой подмены актеров. Таким образом, в сохранившихся копиях посланник не подозревает о том, что в игре граф нечист на руку. Другая сцена, в которой главные герои совершают прогулку на лодке, осталась в фильме, но потеряла всякий смысл, потому что зрителю неизвестно, что посланника завлекли на эту лодку с кузинами, чтобы Карамзин мог спокойно флиртовать с его женой. На самом деле, этот эпизод был последней сценой, отснятой Штрогеймом, после чего Universal остановила съемки.
Пытаясь обмануть самих себя, боссы Universal назначили нью-йоркскую премьеру фильма на вторую неделю января
Теперь перед Штрогеймом встала трудная задача смонтировать картину. Он засел в монтажной и посвятил работе следующие шесть месяцев — с июня по декабрь 1921 года. Завершив монтаж, он сделал фильм, который называл «совершенством». К сожалению, картина едва уместилась на 32 бобинах (около восьми часов). Когда его спросили, возможно ли прокрутить 32 бобины за один киносеанс, он якобы ответил: «У меня не было времени забивать себе голову подобными мелочами». (Штрогейм всегда давал газетчикам прекрасный материал!) Обозреватель Photoplay отреагировал на новость о столь длинном фильме предложением переименовать его в «Глупых режиссеров» и выпустить в виде сериала. Наконец, у режиссера отобрали картину, чтобы вернуть хоть какие-то деньги, потраченные доморощенным безумным гением.
Сообщалось, что Штрогейм сократил фильм до 30 бобин (называют разное количество), после чего монтажом занялся А. Д. Рипли, который урезал картину до 18 частей. Предварительный просмотр этой версии был устроен в Юниверсал-сити в конце декабря 1921 года. Однако эта раздирающая душу и усмиряющая плоть история очевидно все еще оставалась слишком затянутой — ее хронометраж составлял не то четыре часа, не то все пять.
Пытаясь обмануть самих себя, боссы Universal назначили нью-йоркскую премьеру фильма на вторую неделю января и теперь было необходимо закончить монтаж в этот срок. К поезду, направлявшемуся в Нью-Йорк, прицепили особый вагон, в котором фильм продолжали лихорадочно монтировать, чтобы довести его до приемлемой длины. Этот монтаж «на ходу», хотя и осуществлялся в действительности, был прекрасным рекламным трюком. К тому времени, как поезд прибыл в Нью-Йорк, «Глупые жены» сократились до 15 бобин. Возможно, в этом рассказе содержатся некоторые преувеличения, но, несомненно, работа проходила в дикой спешке. Наконец, устранили еще одну бобину; вероятно, добавили титров, чтобы заполнить лакуны; было наспех состряпано музыкальное сопровождение (его автором был Зигмунд Ромберг; ныне, к сожалению, оно утрачено); и 11 января 1922 года в Центральном театре на углу Бродвея и 47-й улицы состоялась премьера фильма, сокращенного до 14 катушек. Зрители, попавшие на этот показ, увидели картину, которая спустя несколько дней исчезла с лица земли. Сеанс длился три с половиной часа с пятиминутным перерывом для удовлетворения естественных потребностей организма. Штрогейм был взбешен версией, показанной на премьере, поскольку она была так жестоко урезана; он жаловался, что от его шедевра остались одни «кости».
Спустя много лет Штрогейм оправдывал чрезвычайную затянутость оригинальной версии фильма, утверждая, что он собирался сделать двухчастную картину, чтобы зрители могли сходить поужинать, а затем вернуться и просмотреть заключительную часть. В данном случае он предпочел исказить некоторые неудобные факты и пренебречь арифметикой. По его словам, каждая часть должна была идти только полтора часа, а обе вместе, соответственно, 180 минут. Однако в 1922 году он жаловался на то, что версия на 14 бобинах — результат жесточайшего урезывания, сократившего фильм до 220 минут! Правда заключается в том, что первоначальный вариант на 32 катушках было невозможно смотреть из-за его немыслимой длины, и даже компромиссная версия, смонтированная Штрогеймом на 18 бобинах, должна была идти все 280 минут — больше четырех с половиной часов.
Зрители внезапно разразились гомерическим хохотом
Впрочем, и критики, и зрители сочли неоправданно затянутым даже четырнадцатитикатушечный фильм. С этим, несомненно, были согласны и на студии Universal, и противоречивые отзывы привели к тому, что в дело вновь пустили ножницы. Из фильма выбросили целые сцены. Один эпизод удалили, поскольку он вызывал безудержный смех: в конце картины после прыжка с башни миссис Хьюз рожает недоношенного ребенка. Реакцию публики описал один журналист: «Зрители внезапно разразились гомерическим хохотом, который плескался, бушевал и ходил волнами по партеру и галерке, подобно тому, как вода переливается в чане, если его хорошенько взболтать. Без предупреждения, будто курица — яйцом, героиня разрешается младенцем. Это было неслыханно, смехотворно. Говорят, видели, как фон Штрогейм, белый как полотно, встал и вышел из театра, исчезнув бог весть куда. Бродвей наводнили слухи о самоубийстве». Хотя эта сцена была вырезана, сохранились фотографии.
Каким образом супруг, спрашивали многие обозреватели, мог не подозревать о том, что он скоро станет отцом? Вероятно, в фильме было множество указаний на беременность жены. В одном интервью Штрогейм сказал: «Я работал, трудился и старался, все ради этой самой мелочи, я вносил в фильм подробности, намеки, происшествия, мотивы, так что рождение ребенка было подготовлено всем действием. <…> Но они все это вырезали, все подчистую — и, боже мой! — оставили сцену с ребенком!» По словам журналиста, бравшего это интервью, тут Штрогейм беспомощно всплеснул руками и обреченно пожал плечами.
Недовольство фильмом выражал не только Штрогейм, но и Нью-Йоркский цензурный комитет, который просмотрел картину 8 января 1922 года и отдал указание вырезать сцену с карманным зеркальцем, эпизод, в котором граф натягивает чулок миссис Хьюз, пять планов с колесом рулетки, половину сцены, в которой служанка устраивает пожар, и сцену убийства черного кота, который перебегает Карамзину дорогу у сточной канавы. В других штатах цензоры оказались еще более придирчивы и отправили под нож множество других сцен, в частности тех, где мужчины и женщины не стесняясь курят сигареты! К счастью, некоторые сцены, не понравившиеся цензорам, не были вырезаны из оригинального негатива и европейских копий и потому сохранились.
Студия Universal, одержимая вполне понятным желанием вернуть потраченный миллион, попыталась привлечь зрителей. 23 января 1922 года Нью-Йоркская комиссия по цензуре резко отреагировала на эти попытки: «В утренней Times помещена реклама, в которой описание картины внушает аморальные мысли, выраженные недвусмысленным языком. Эта реклама появилась в начале прошлой недели и является одной из главных причин, почему мы требуем пересмотреть все рекламные материалы. Если вы не примете мер к тому, чтобы подобные вопросы впредь не возникали, мы будем вынуждены отдать указание о том, чтобы все рекламные материалы, включая предназначенные для размещения в газетах, представлялись Комиссии до сдачи в печать». Комиссию взволновала следующая фраза: «Поражает своей порочностью! Захватывает своим изображением Жизни без прикрас! Замечательная картина ЖЕНСКОЙ натуры во всей ее непоследовательности! Великая, грандиозная, ошеломительная и колоссальная любовная история, представленная в сенсационных сценах».
Возможно, цензоров смутила и еще одна строчка, уже в другой рекламе. В ней говорилось о «самом обаятельном подлеце, который когда-либо завлекал красивую женщину в компрометирующую ситуацию». Такова была общественная мораль в 1922 году.
Однако Universal следовало беспокоиться не столько из-за цензуры…
Книга Артура Леннига «Штрогейм» уже в продаже.